Красное вино - Франтишек Гечко

Мокуш изучил его речь, да так основательно, что люди диву давались. Розги, которыми Восайнор поощрял учеников, он в первый же день вытащил из-под шкафа и разломал на глазах у детей. А чтоб не были руки пустыми во время уроков, вынул он из груди свое доброе сердце. Как учитель — Мокуш не великий мудрец, зато сердцем своим достигает он большего, чем пять учителей злобными окриками. Сливницкий школьный попечитель не знает более способного педагога. Мокушу стоило только заикнуться — и ему дали бы лучшую школу в любом пункте округа, даже в самой Сливнице. Но Коломан Мокуш и не помышляет о чем-либо подобном: нет для него школы лучшей, чем та, что стоит возле часовни святого Урбана! Там ему приятнее всего раздаривать свое сердце и радоваться тому, что дети принимают его дар с такой же радостью. Эти дети, правда, чаще бывают голодными, чем сытыми, и раздетыми-разутыми, чем обутыми и одетыми; зато учитель у них — пусть с внешним изъяном, да изнутри будто золотом выложен. В Волчиндоле и в помине нет того, чтобы кто-то не хотел учиться. Дети просто ревут от обиды, когда с них сваливается последняя одежонка, а на ногах рвутся последние опорки, так что им нельзя ходить в школу. А с течением зимы все больше становится таких безнадежно голых и босых…

— Болен? — спросит, бывало, Мокуш, отмечая отсутствие кого-нибудь из учеников.

— Нет, штанов у него нет! — хором отвечает школа с абсолютной серьезностью.

В другие, лучшие времена, ребятишки проскандировали бы такую весть с хохотом. Сегодня — это простое и обычное явление: нет штанов, нет ботинок, нет пальто! И при каждом упоминании этих отсутствующих предметов доброе сердце Мокуша сжимается и вздрагивает, испуганное бурным притоком крови, устремившейся к нему: ведь уже после всех святых школу не посещает треть учеников.

Мокуш устроил и воскресную школу — для тех, кто окончил начальную. В одном ряду на партах сидят подростки и парни, в другом — девчонки и девицы. Учитель показывает им, как писать письма, составлять документы, пересчитывать аршины на метры, оковы на гектолитры и гульдены на кроны; рассказывает им о старых временах, когда еще жили драконы и отшельники, когда разбойничали хлопцы Яношика;[59] он копает с ними колодцы и гасит пожары, читает им газеты и просит рассказывать сказки; особенно же любит с ними петь — петь так, что дрожат стекла: от песни о Вифлееме, где все радуются и веселятся, до той, в которой парень просит Аничку не кашлять, чтоб его у нее не нашли. Библиотеку старика Сливницкого, которую тот берег как зеницу ока, учитель перетащил в школу: пусть читает кто хочет.

Но все это были пустяки. Слава волчиндольского учителя поднялась, как Бараний Лоб со дна Волчиндола, когда однажды в середине ноября — уже подмораживало и сеялся снежок — Мокуш закончил воскресное занятие немного раньше обычного и спросил молодежь:

— А что вы скажете, если нам затеять спектакль?

Тридцать шесть волчиндольских подростков — про них вернее сказать, что они ни дети, ни взрослые, — на минуту превратились в тридцать шесть соляных столбиков. Но лишь на минуту — ибо, придя в себя от изумления, они повскакали с парт, бросились к кафедре, радостно крича и топая от восторга. Веронка Эйгледьефкова с Аничкой Апоштоловой даже вспрыгнули на кафедру, повисли у учителя на шее. Мокушу с трудом удалось успокоить свой выводок и загнать его обратно за парты. Он и сам-то раскраснелся от волнения, а в руках теребил тоненькую книжечку в красной обложке. И начал рассказывать о театре так интересно и заманчиво, что всякий раз, взглядывая на своих «воскресников», видел не лица, а тридцать шесть улыбок до ушей, и семьдесят два горящих глаза обжигали его. Мокуш рассказал, как там, откуда он родом, старшие дети ставили спектакли и как ему было обидно, что он не мог играть с ними, — вы, конечно, понимаете, почему… — и как не раз он даже плакал, а почему — это тоже должно быть вам понятно. Но «воскресники» все не догадывались, отчего не мог играть и почему плакал Мокуш, когда был школьником. Тогда учитель спустился с кафедры и прошелся между партами, хромая больше обычного. Ученики поняли. Веронка Эйгледьефкова и Аничка Апоштолова захлюпали носом, за ними — другие девочки, да и у парнишек от жалости сморщились лица.

Из удивительного теста сделан учитель. Играет со своими «воскресниками», как кошка с мышью. Захочет — и они смеются так, что стены дрожат; захочет — и ревут они от жалости или скрипят зубами в гневе на жизнь, отнявшую у их учителя кусочек ноги. Но и смех и слезы Коломан Мокуш использует для дела: самых заплаканных девиц и наиболее мрачных юношей вызывает он к кафедре и весело объявляет:

— Ну вот, вы и будете играть «Вифлеемскую звезду»!

Мокуш хорошо знает, что на сцене лучше всего проявляют себя люди, во всем немного преувеличивающие, — те, которые из-за всякого пустяка плачут, бранятся, лезут в драку или падают в обморок. Таких в воскресной школе набралось одиннадцать человек; если считать и Люцийку Болебрухову, которая последний год ходит в начальную школу, — а отец научил ее неплохо петь, — то налицо вся дюжина: ровно столько, сколько требуется для ролей.

С того дня, как Коломан Мокуш, торопясь изо всех сил, продиктовал Мареку Габдже и Веронке Эйгледьефковой на словацком языке содержание венгерской рождественской пьесы, воскресная школа в Волчиндоле превратилась в вечернюю. Каждый вечер являются все. Двенадцать избранных затверживают роли наизусть, на диво добросовестно и складно связывают реплики воедино. На всякий случай готовится и запасная дюжина артистов; и если бы у Маришки Ребровой было такое же серебряное горлышко, как у Люцийки Болебруховой, — вряд ли смог бы Мокуш определить, какой состав лучше — основной или дублирующий!

Люцийка Болебрухова оказалась чрезвычайно выгодным участником спектакля. Сначала учитель думал взять у Сливницких доски для помоста, а кулисы и занавес смастерить из простынь и холстов. Но за неделю до первого воскресенья рождественского поста в школу явился Большой Сильвестр. Послушал, как поет и читает роль его дочь, — и совсем забыл об окружающем; глаза его широко раскрылись, щеки горели горделивой радостью. Коломан Мокуш был не настолько глуп, чтоб не понять, что творится в душе отца, который почти все свои немалые запасы любви излил на старшую дочь. И учитель бросил мимоходом:

— Была бы у нас сцена — мы выступили бы и в Зеленой Мисе!

Большой Сильвестр не счел нужным отводить взгляд от дочери. Да и трудно это сделать, потому что Люцийка как раз запела: сладким голоском девочки, которая