Красное вино - Франтишек Гечко

— А ну, марш в дом, да живо!

Дети бросились к двери, но на пороге уже стоял, расставив ноги, их отец. Младшие пролезли у него меж ног, старшие протиснулись боком. Сильвестр, пьяный в дым, загородил вход, смотрел с ненавистью — сущий дьявол! Волосы упали ему на лоб, руки он раскинул в стороны, уперся в косяки, полный решимости никого не впускать.

— Ни шагу дальше! — взревел он.

Все остановились. Доктор смерил его сердитым взглядом, но Сильвестр не опустил глаз; в них вспыхивал яростный огонек — сейчас укусит! Никакие слова тут не помогут, доктор это знает. И, подойдя вплотную к хозяину, он изо всей силы ударил его по лицу тяжелой своей рукою. Сильвестр пошатнулся, но доктор успел подхватить его, потащил в кухню. Там он бросил пьяного на кровать, на которой спят служанки. И крикнул во двор:

— Хозяйку ведите в комнату! И немедленно в постель!

Когда вечером Сильвестр проснулся и собрался с мыслями, у неге было такое чувство, будто он с луны свалился. Хотелось повернуться на другой бок и спать, — голова у него чуть не лопалась от боли. Но спать нельзя, кухня полна людей: дети и работник сидят за столом, ужинают; служанки с ложками в руках примостились у плиты. Сильвестр встал с кровати, не зная, стыдиться или злобствовать. У всех, кто был в кухне, кусок застрял в горле.

— Где хозяйка? — процедил он сквозь зубы.

Тишина. Люцийка захлюпала носом.

— Чего ревешь? — испытующе взглянул на дочь.

— У маменьки воспаление легких, — печально сообщила Люция.

Сильвестр рот разинул. Обвел глазами детей, слуг. Потупился — будто на полу искал ответа: возможно ли это. Потом взглянул на дверь в комнату, но не пошел туда. Лицо его залилось краской. Он вышел во двор, со двора — на конюшню. Кони заржали, почуяв его. Он потрепал их по холке, зашел в стойло; уселся на ясли, свесив ноги, — задумался. Кони звучно хрупали сено.

С тех пор как сутки тому назад он убедился, что заперт в подвале вместе с работником, случилось многое. Ясно помнит он только, что страшно взбесился и опрокинул в себя полный ковш рислинга. Еще он помнит, как они с работником железными ломами, какими затягивают пресс, долго выламывали прочные, обитые толстым железом двери подвала. Потом, удостоверившись, что нет ни жены, ни коней, что она поехала за врачом для габджовских сопляков, Сильвестр принялся пить. Что делалось после этого, он уже не помнит. Ругался, конечно. И ходил куда-то, с кем-то дрался. Опять ругался и пил. Но как он очутился в кровати служанок, не имеет ни малейшего представления. Вообще — ничего он не знает.

Спрыгнув с яслей, Сильвестр заходил по конюшне. С каждым шагом голова его становилась яснее, зато плечи все более давило тяжкое бремя. У жены воспаление легких. Этого недоставало! Третий раз уже… И всякий раз подхватывает она эту хворобу, когда ему надо с ней серьезно поговорить. И всегда заболевает из-за той, что живет внизу, на дне волчиндольского пекла. Сначала Эва заболела после неудачного нападения с собаками, потом — когда узнала от Панчухи, что «та» прикатила одна на их конях, в то время как Сильвестр пришел пешком, с прокушенным носом. В тот первый раз Эва убежала ночью из дому, и он нашел ее только утром, закоченевшую, в амбаре. Второй раз она, разгоряченная, назло ему напилась ледяной воды. И теперь — третий раз. Все по милости той!

Хорошо, когда можно безнаказанно спихнуть вину на кого-то другого. Сам Сильвестр ни в чем не виноват. Ведь он слышать не хотел о том, чтоб ехать за доктором. И на тебе! Взяла и сама покатила! А он просто хотел доказать ей, что нет у нее никаких причин ревновать. И так плохо, и этак нехорошо… Сердится Большой Сильвестр. Сжимает кулаки, скрипит зубами.

Он вышел из конюшни на двор. Сияла тихая, ясная ночь. Сильвестр побрел к собакам; они подбежали лизнуть ему руки, заскулили: они-то его понимают. Собственные дети не льнут так к нему, как эти псы.

Из дому выскочила служанка, юркнула в конюшню.

— Ты куда? — окликнул он ее.

— Хозяйка совсем плохи, — с плачем ответила та.

Большой Сильвестр кинулся в дом. Возле Эвиной кровати всхлипывали дети. Он приказал их вывести, — да и сама Эва этого хотела. Сильвестр сломился духом. Эва протянула ему руку, горячую, как раскаленное железо. Он сел к ней на кровать. Хриплые вздохи воспаленных легких царапали его по сердцу.

Эва гладила мужа по голове, по волосам, слипшимся от засохшей крови: по этому месту ударил его щипцами доктор Дрбоглав. Сердце Сильвестра билось, как молот.

— Подлец я…

Эва улыбнулась, пылая невыносимым жаром. Она была как распустившийся цветок… Сильвестр чувствовал себя несчастным. Он сделает все, только бы она выздоровела… И начнет новую жизнь. То, что сделалось с ним после переселения Габджей, было просто наваждением…

— А на эту… на Кристину не сердись, ночью у нее умерли оба близнеца… Ах, Сильвестр, и я ведь умру…

Эва пролежала неделю. Горячка достигла высшей степени. В бреду она звала мужа ласковыми именами, детей снаряжала в школу, одевала их, умывала, играла с ними — в глубоком подсознании. Уснула она в тот день, когда с дунайской стороны подул теплый ветер, что первым принес в Волчиндол благую весть: весна идет!

«ТИХИЙ ВЕТЕРОК ЛЕТИТ В ПОЛЯ…»

Учитель Коломан Мокуш нашел столько счастья в Удачном браке с Анчей Сливницкой, что и рассказать нельзя. Каждое последующее дитя, рожденное его молодой женой, сбрасывает с его плеч по нескольку лет: чем больше разрастается семья, тем моложе чувствует себя учитель. После рождения последнего ребенка — четвертого, если считать с Восайноровым сыном, — Коломан вдруг начал ровнее ходить А для хромого это все равно, что заново родиться на свет, причем на свет куда более прекрасный, чем тот, в котором он жил прежде. Уверенность в себе и твердая воля наполнили душу Коломана Мокуша, как сусло — бочку. Другой на его месте загордился бы. Задрал бы нос, надулся и начисто отгородился бы от волчиндольских «голодранцев» — и даже за собой стал бы следить, не растерять бы хоть каплю из того, что нажил в этом самом Волчиндоле. Однако Коломану Мокушу гордость неведома, задирать нос он не умеет, и, поскольку радость жизни распирает его душу, ему остается одно: испытывать благодарность и раздаривать себя, чтоб счастье не разорвало его.

Из благодарности к Волчиндолу за то, что принял его как родного и дал возможность стать полноценным человеком, Коломан