Красное вино - Франтишек Гечко

уже расстается с детством и вот-вот постучится в дверцу девичества, поет Люцийка что-то о Юрке, который «стал кормильцем всей семьи». Так эта песня растрогала Большого Сильвестра, что он тотчас вышел, а через полчаса вернулся со старым Михалом Вандаком, отставным волчиндольским столяром, который, по старой памяти, вечно таскал в кармане складной метр.

— Пан мастер, — сказал ему Болебрух, — надо сделать сцену, как вам покажут пан учитель. Сделайте так, чтоб ее можно было за час собрать и разобрать и чтоб я мог перевозить ее, куда пожелают пан учитель.

Большой Сильвестр настолько горд, что не стал дожидаться благодарности учителя. Он повернулся к двери, но Люцийка догнала его и с разбега кинулась ему на шею. Этот поступок Люцийки стоит тысячи. Большой Сильвестр не ждал такой награды. И, поглаживая дочь по светлым волосам, он выговорил слова, которых от него и не ждали:

— Да поторопитесь, пан мастер!

Старый Михал Вандак обещал сколотить сцену за два дня.

— Полотно я пришлю. А дня через два привезу из Сливницы и художника!

С этими словами Болебрух быстро нагнулся к дочери, горячо поцеловал ее в лоб и ушел. Он так высок, что в двери ему пришлось нагнуться, чтоб не удариться о притолоку. И до того переполняла его радость, что было ему все равно — сотню потратить или тысячу. Когда он проходил через Волчьи Куты, ему даже не стоило больших усилий отвернуться от домика с красно-голубой каймой. Вместо Кристины нес он теперь в сердце Люцийку, юную свою дочь. Сердце переполнилось ею; отныне уже ни одной женщине не найти в нем места. Медленно поднимался Большой Сильвестр по дороге меж сиреневых кустов, шаркал ногами — будто стирал с поверхности земли, сбрасывал с дороги прежние свои паскудства.

Во второе воскресенье рождественского поста «Вифлеемская звезда» перевернула Волчиндол вверх дном. Кто мог дотащиться до школы, забрался в нее задолго до начала. Хорошо, что Волчиндол не богат людьми: было бы больше жителей — разнесли бы школьные стены, — так неистова, нетерпелива и невыносимо любопытна публика. Никогда еще, с той самой поры, как нечистый вырыл яму посреди Сливницкой равнины, не видел Волчиндол у себя театра. И вот полтораста пар глаз любуются расписным занавесом! Художник из Сливницы намалевал в правом углу занавеса волчиндольскую хату, в левом — часовенку святого Урбана, все свободное пространство между, над, под и рядом с хатой и часовней засадил виноградом и деревьями. Краски — от красной до изжелта-белой, от зелено-коричневой до голубой — так и кричат от радости, льются зрителям прямо в душу. Того же, что может скрываться за занавесом, люди не смеют и представить себе. Там идет какая-то возня, что-то еще приколачивают, зажигают и гасят свет, шепотом отдают распоряжения, — но ведь до начала еще остается немало времени.

Рафаэль Мордиа у входа уже пересчитал мелочь, среди которой заблудилось и несколько монет по кроне. Три стула в самом первом ряду еще пусты. Все знают, что на одном из них будет сидеть Большой Сильвестр, но для кого приготовлены остальные два? Староста Бабинский и Павол Апоштол уже уселись. Кто же придет? О, сам зеленомисский отец настоятель с органистом! За ними пробирается Большой Сильвестр. Все, что сидит, встало, а что стоит — еще сильнее вытянуло шеи. Те трое шествуют, словно короли: настоятель — тучный и огромный, как трехоковная бочка; органист — старый, потрепанный, словно нищий; и Большой Сильвестр — тощий, длинный, как телеграфный столб. Едва они уселись, зазвонили в колокольчик. Через некоторое время — второй раз. Зрители смолкли, еще слышен был шепоток, да и тот скоро стих. После третьего звонка занавес начал подниматься. В напряженной тишине он исчезал где-то под потолком. Впрочем, никто не глядел, куда убирался занавес, потому что зрелище, представшее перед публикой, превосходило все ожидания: открылся просторный луг, окаймленный густыми деревьями, в его дальнем конце стояла полуразвалившаяся лачуга.

Радостное изумление охватило зрителей, оно искало себе выражение не в словах, а в каком-то нечленораздельном шипении:

— Ахххх… Сссс!

Танцующим шагом на сцену выбежала Люцийка Болебрухова, похожая на сахарную куколку. На ее призыв лениво вышел Марек Габджа. На нем овчинный кожушок, вывернутый наизнанку, под носом усы, — не сразу и узнаешь! Он велел Люцийке сторожить овечек, потому что сам он уходит в Вифлеем. Большой Сильвестр разозлился, позеленел весь: зачем его Люцийку заставили играть с таким голодранцем?! Он уже чуть было не пожалел, что заказал сцену. Но едва Марек, перекрещенный в Юрка, скрылся из глаз, как Люцийка, переименованная в Жофку, запела. И так она запела, что зеленомисский органист не выдержал, встал, да так и стоял столбом:

Старший брат мой Юрко,

это всем известно,

стал кормильцем всей семьи.

Как только отзвучала песня, органист захлопал, за ним — весь Волчиндол, даже сам отец настоятель. Но посреди овации случилось страшное дело: из-за деревьев вылез огромный бурый медведь и, отвратительно рыча, схватил девочку мохнатыми лапами. Волчиндол стал звать на помощь. И Люцийка кричала что есть силы: «Юрко! Юрко!»

Ужасное было зрелище: медведь сейчас задерет певунью, а помочь ей нельзя! Девочка металась по сцене, медведь — судя по голосу, Филип Кукия — преследовал ее по пятам. Штефан Червик-Негреши, сидевший в дальнем ряду, был вне себя от злости: и дернуло же этого Марека топать в Вифлеем, как раз когда ему следовало спасать на сцене Болебрухову девчонку! Сердито сплюнув, старик закричал:

— Сто чертей твоему батьке! Иди же скорей, а то он ее сожрет!

Дети плачут, женщины визжат, настоятель и органист хохочут. Все, что имеет ноги, уже не сидит, а стоит, — того и гляди ринутся на сцену изгонять медведя. К счастью, появляется Юрко и бросается на зверя. Напряжение несколько разряжается, но лишь на несколько секунд, потому что скоро становится явным, что медведь вовсе не испугался Юрка. Страшно ревя, он обхватил его лапами и повалил наземь. Оба покатились по сцене. Схватка была суровой, как вообще все в Волчиндоле. Длилась она бесконечно — то медведь одолевал Юрка, то Юрко медведя, пока, наконец, пастуху не удалось вытащить кинжал (предосторожности ради — деревянный) и заколоть зверя. Вот лежит медведь, распластанный на земле, и Юрко попирает его ногами. Руки его к крови. Красные чернила растекаются из-под медведя, образуя лужицу на полу. Волчиндол с ума сходит от радости. И Люцийка, забившаяся в угол, приходит в себя. Она благодарит за спасение совсем запыхавшегося Марека. Благодарит так горячо и искренне, что люди чуть не плачут, до того они растроганы. Сам Сильвестр Болебрух улыбается. В самом деле, что сталось бы