Красное вино - Франтишек Гечко

звездой» в Блатницу и, взволновав ее до глубины души, привезла домой почти полторы сотни. Но самая большая слава ожидала юных артистов в Зеленой Мисе, куда они прибыли со спектаклем за два дня до сочельника. А за неделю до того отец настоятель с кафедры не только оповестил о готовящемся представлении, но и прямо велел своим овечкам не пожалеть двадцати геллеров на билет и щедро поддержать труды, а в особенности — цели волчиндольского учителя, который таким богоугодным способом задумал обуть и одеть нагих волчиндольских школьников. Услышав это, Жадный Вол тотчас послал сказать Большому Сильвестру, что его танцевальный зал в два раза поместительнее самого просторного класса зеленомисской школы; и не только это: еще он передавал, что на время представления закроет корчму, чего никогда еще не делал.

И вот во второй половине дня четвертого воскресенья рождественского поста, когда уже была установлена сцена и в зал принесли множество скамей и стульев, зеленомисский люд хлынул к Жадному Волу. Такого наплыва перепугался даже Большой Сильвестр. Местечские женщины, грузные, как колоды, осаждали входную дверь. Женщины из Гоштаков не решались смешиваться с ними, — ведь сколько стои́т Зеленая Миса, всегда во всем первым было Местечко; нет такого закона, чтоб смешивать петрушку с репчатым луком. Это понятно и Большому Сильвестру, а потому он выставляет свое длинное лицо из двери — народу набился полный двор — и объявляет, ни минутки не задумываясь о том, одобрит ли его решение Мокуш:

— В четыре представление для Местечка, в шесть — для Гоштаков!

Мудрое слово сказал Болебрух: на дворе собралось уже столько народа, что и тогда бы не уместились в зале, когда бы одна половина зрителей села другой половине на плечи. Мудрое слово денег стоит, — а деньги, местечские гульдены и геллеры, так и сыплются в тарелку Рафаэля Мордиа. И сдачи никто не просит. Одной тарелки оказалось мало, зеленомисские крестьяне бросают бумажки прямо на стол. Михал Габджа, — сам Большой Сильвестр усаживает его в первый ряд, возле нотариуса, — даже не взглянул, сколько бросил на стол. Просто сунул руку в карман, вытащил пригоршню мятых десяток и, не моргнув глазом, кинул — будто сена бычкам в ясли.

Представление прошло удачно. Было тут и слез и хохоту, а духота стояла такая, что гасли лампы, но волчиндольские «воскресники» играли, будто от их успеха зависело спасение души. Больше всех прославились Люцийка Болебрухова и Марек Габджа: она — своим пением, он — поединком с медведем. Местечские женщины, судящие о жизнеспособности молодых девчонок по тому, как они поют, и о качествах подрастающего мужского поколения — по ярости в драках, чуть ли не во весь голос переговариваются:

— Помяните мое слово, рабы божий, выйдет из этих двоих славная парочка!

Но есть среди них одна раба, уже зараженная волчиндольским духом, — одна из снох покойного Сливницкого; она покачала головой.

— Вышла бы, кабы отец мальчишки, мой брат, не убежал из родного дома в Волчиндол!..

Представление окончено. Местечко должно уступить теперь место Гоштакам. Оно делает это неохотно — с удовольствием посмотрело бы еще разок! Но нельзя. Надо хоть немного проветрить зал. К счастью, Гоштаки терпеливы. Жизнь научила их ждать и не очень выбиваться из рамок. В дверь они входят, соблюдая порядок, в тарелку Мордиа кладут медные монеты, из бумажных денег — в лучшем случае гульден. Но тем сильнее плачут они и смеются во время представления, тем громче хлопают. Их так много, что вид зрительного зала со сцены напоминает картофель, ссыпанный в подвал. Окна пришлось держать открытыми, иначе даже лампам на сцене нечем было бы дышать.

Ведь это первый театр в Зеленой Мисе! Более семисот лет лежит она на берегу Паршивой речки, и за весь этот нечеловечески долгий срок никто еще не являлся, чтобы показать движение, музыку, речь и жизнь, выраженные единым словом «театр». Надо было прийти хромому учителю, чтобы внести немного радости в трудное житье-бытье Зеленой Мисы…

Иисус Христос родится в Зеленой Мисе каждый год в сочельник, ровно в полночь. И в ту минуту, когда он появляется на свет, всё в приходе, что имеет здоровые ноги, набивается в зеленомисский костел. Настоятель, толстый, как бочка, и величественный, как король, уже стоит перед алтарем. Органист, накачавшись вином, сидит за органом, настороженный, как ястреб на охоте, — вот-вот ударит по клавишам. А внутренность храма — золотая и серебряная от света свечей.

Марек Габджа стоит на коленях в боковом приделе, у алтаря святого Урбана. Мальчик дрожит от возбуждения. Органист — уже не органист, а волшебник, он играет рождественские мелодии весело, почти в плясовом темпе, он ликует и поет, и песню его подхватывают все собравшиеся в храме:

Будет винная река

и ручьи из молока!..

Это о зеленомисском молоке поется, о волчиндольском вине. Идет война, и был неурожай, все осенние дни и зимнее время исполнены печали. У все же настал один день, непохожий на все остальные. Не было в этот день столов, ломящихся от обилия яств и напитков. Но что-то в этот день с такой силой предвещало мир…

Марек Габджа, одолевший в «Вифлеемской звезде» медведя, — человек твердой души. Всю войну он боролся с медведем, только медведь этот принимал разные обличья. И не плакал Марек, разве что от злости или от физической слабости Но сейчас, в середине рождественской службы, вдруг захлюпал носом, как маленький, от радости.

Настоятель перед главным алтарем служит службу втрое усерднее, чем повинен служить богу своему. От всего прихода говорит он богу чудодейственные слова, которые как бы источают радость:

— «Gloria in excelsis Deo!»

Ответом на эти слова могла быть лишь равноценная песнь ликования:

Родился Иисус Христос!

Слава! Слава!

Старый органист превзошел самого себя! Это уже не он: он заключил союз, быть может, с ангелом, а может быть, и с чертом. Но и черта он, пожалуй, сумел бы поставить на колени своим искусством. Жизнь органиста, пропитанная вином, вызывает, правда, возмущение в Зеленой Мисе, люди называют его пропойцей, но когда он садится за орган, он сейчас же становится самым дорогим и милым сердцу человеком. Рассказывают: когда органист (а ведь он уже стар) постучится в ворота рая и поскандалит со святым Петром — потому что и умрет-то он в пьяном виде, — сам господь бог окликнет старого своего ключаря: «Впусти его, Петр, он так много любви своей отдал в музыке и в пении, что многое ему простится!»

Многое ему простится — ибо месса кончилась, отец настоятель удалился из алтаря, и