Красное вино - Франтишек Гечко

старый органист поднялся с места. Пока народ выходит из костела, развлекать его надлежит причетнику. Игнац Грмболец охрип, и слово получает Шимон Панчуха. Как только задние ряды мужчин, толпившихся под хорами, двинулись к выходу, откуда неслись гнусавые «отченаши» церковных нищих, давивших друг друга под низким сводом входа, не в силах пробраться в главный неф, — Панчуха затянул:

Внемли нам, святой Франциск Ассизский,

в боевой наш стан явись.

Женщины подхватили — такова уж их повинность. Тогда органист вдруг вернулся за орган, страшно выкатил глаза, нажал на клавиши, — но они не породили звука: мехи органа были пусты. А Шимон Панчуха тем временем пел:

Помоги ты в битве нашим братьям

поразить врагов отчизны…

Органист мигом отрезвел, крикнул что было мочи:

— Раздувайте мехи!

Женщины сбились. Все задрали головы к хорам. А из органа полились прекрасные звуки и скоро заполнили собою весь костел, хватая за душу. Мелодия была знакома по «Вифлеемской звезде», представленной волчиндольской воскресной школой. И все тотчас поняли, что пение органа надо поддержать человеческими голосами. Раскрыли рты, приготовились. Органист поднял старое свое лицо, изрытое временем и нуждой, и запел. И все запели вслед за ним, будто песней этой приносили всем миром покаяние за кощунственные молитвы, исходившие из грязных уст Шимона Панчухи. Зеленомисский костел пел песню Люции Болебруховой:

Тихий ветерок летит в поля,

травкой шелестит,

травкой шелестит.

Пастушонок ходит вслед за стадом,

пастушонок

на дуде дудит,

на дуде дудит.

Рядом скачет маленький барашек.

Колокольчик —

дзинь-дзилинь-ляля,

дзинь-дзилинь-ляля.

Молнии восторга поразили зеленомищан и волчиндольцев. Люди смотрели на хоры, на седую голову своего органиста, — и глаза всех были полны слез, светлых и сладостных.

Ах, вот и конец. Конец прекрасной песне. Органист встал, но сделал один только шаг — схватился за сердце и упал… Упал — он был мертв. Был мертв столь же неопровержимо, как верно то, что он много и со страстью пил вина, много и со страстью хвалил бога своего музыкой и пением…

ДВЕСТИ ОКОВОВ

Весенние лучи чародея-солнышка, проникшие в начале апреля с дунайской стороны в домик с красно-голубой каймой, наконец-то подняли Кристину с постели. После родов она чуть не утонула в слезах. Через море скорби, разлившееся вокруг нее со смертью дорогих ее сердцу шаловливых близнецов, Кристину догнала коварная болезнь. Она вцепилась в нее не сразу, позднее, когда сердце женщины уже отвердело в спасительном отупении. Именно тогда Кристина обнаружила, что ноги от колен и ниже не повинуются ей. Однажды спустила их с кровати, хотела встать — и замерла как громом пораженная: все бессилие мира, казалось, вошло в ее ноги! Будто и не ее это ноги, будто это — ноги мертвеца. Кристина снова легла, ее объял страх. К высыхающим слезам по мертвым детям примешались холодные слезы физической беспомощности.

Чем больше подсушивало весеннее тепло размокшую почву Волчиндола, тем безнадежнее казалось Кристине ее положение. Дом был запущен — смотреть стыдно. Надо было стирать, чистить, скрести, стряпать. На первых порах, пока Волчиндол еще увязал в жидкой весенней грязи, Кристине помогали по дому женщины, и больше всех Филомена Эйгледьефкова; но с тех пор, как начались весенние работы, особенно перекапывание, у каждой оказалось своих дел по горло. А Воробушек, мать учителя, которая никогда не бросала в беде никого из тех, кто прибегал к ней за помощью, сама слегла с воспалением легких. И вот все домашнее хозяйство навалилось на худенькие плечики Магдаленки: она убирала, подметала, стряпала, стирала да еще ухаживала за матерью и маленьким Адамком. Кристине, сидящей в кровати, оставалось только указывать: подмети немножко, подбрось дров, помешай на сковороде, посоли, выстирай пеленки… И при каждом таком приказе сердце Кристины ныло от жалости. Девчушка старалась, суетилась. Впрочем, она была даже не так мала, как худа. Ей бы в школе сидеть, пить глоточками человеческие знания, которыми поит детей учитель Мокуш. Надо бы — из Магдаленки получился бы толк… Вот ведь, управившись с одной работой, она уже вопросительно смотрит на мать, читает по глазам. И всегда угадывает, ей и приказывать не надо. Но именно это молчаливое подчинение, это добровольное желание взвалить себе на спину тяжелую ношу жизни выжало из глаз Кристины последние слезы. Последние — потому что дальше пошла уже тяжелая вода гнева.

Строго говоря, судьба гораздо милостивее к Кристине, чем та думает: она вытесняет одно горе другим, — так же, как клин в твердой колоде вышибается другим клином. Иначе как бы перенесла Кристина одно горе, не будь другого? И другое — не будь третьего? Так и идет по порядку, как оно заведено у волчиндольцев: сначала горе, потом страх, а под конец — гнев!

И Кристина, исполненная гнева, с началом апреля перестает даже размышлять. За семь недель упорного единоборства с разными мыслями они так ей опротивели, что всем нутром своим она чувствует: задохнется от мыслей, если не призовет на помощь хоть малое действие! На кровать она и смотреть-то больше не может, ей ненавистно все, что напоминает о лежании. И она велела Магдаленке снести охапки срезанных лоз с верхушки Волчьих Кутов в сад. Отдав такое распоряжение, Кристина пожелала остаться в одиночестве. А оставшись одна, в отчаянии вцепилась зубами в собственное бессилие, так стиснула зубы, что они скрипнули, и встала. Полуденное солнышко бросило оконный переплет на пол у самой кровати. На этот солнечный коврик поставила Кристина свои бедные ноги — и сразу упала на колени, даже не успела как следует опереться на них. Нет, ноги не болят — они просто трусят… Но в Кристине столько упорства — ее не сломить. Со злыми слезами на глазах она поползла на четвереньках, как зверь, изголодавшийся и готовый на все, выходящий из зимней берлоги: загрызет! Именно эта злость и распрямила ей спину. Кристина выпрямилась, на коленях потащилась через комнату, словно кающаяся грешница.

Такой ее застал Урбан.

Кристина, на коленях посреди комнаты, прилипла к нему взглядом, полным глубочайшего изумления. По телу ее разлилось тепло. Увидела: левая рука мужа, залитая в гипс, покоится на черной перевязи, петлей накинутой на шею, а левый рукав шинели болтается пустой. Одну лишь правую руку простер он к ней. И улыбнулся… Той самой мужской улыбкой, которой когда-то взял в плен ее сердце. Как всегда, Кристину захлестнул прилив женской радости, и она… встала. Он шаг, она — два, как всегда при