Красное вино - Франтишек Гечко

встречах… И разлученные супруги, пусть тяжко искалеченные, соединились. Двуединые, стояли они некоторое время, впившись губами в губы, закрыв глаза, чтоб лучше видеть. Лишь когда схлынула волна опьянения, когда они в силах были пошевелить губами и произнести какие-то слова, — губы женщины зачерпнули со дна души скорбную весть:

— Померли, Урбан, наши маленькие…

Тогда супруги разъединились. Лицо жены исказилось от душевной боли; лицо мужа, бледное, исхудалое, стало пепельно-серой маской. И тут вдруг, будто мгновенно утратив здравый рассудок, жена широко раскрыла глаза. Она не понимает, как это могло случиться… Сама себе не верит… И, только сообразив, что уже не держится за мужнино плечо, громко вскрикнула:

— Урбан, да ведь я стою!

Кристина взмахнула руками, словно приготовилась идти по канату над бездной, — она была уверена, что упадет, если не балансировать. Но нет, ничего… пошла!

— И хожу! Смотри, Урбан, я хожу!

Кристина зашагала по комнате будто вне себя: сначала к сундуку меж окон, оттуда, как пьяная, к печке, потом — к мужу в объятия. Она даже покрылась испариной. А раненый солдат никак не возьмет в толк, что это сделалось с его женой?

Но Кристина уже потащила его к кровати. Его встревоженный взгляд остановился на сверточке с человечьим плодом. Кристина села на кровать. Солдат склонился над маленьким личиком: ребенок поджал губки, будто сердился.

— Это Адамко, — сквозь слезы похвасталась Кристина. — Он родился в ту ночь, когда померли маленькие…

Солдат сел на кровать. Искал в душе слова, чтоб утешить жену. Но ничто не длится долго в домике с красно-голубой каймой — все течет стремительно, как Паршивая речка в весенний паводок. Дверь скрипнула, неторопливо вошла Магдаленка — и с криком повисла на шее отца. За нею, похожий на нескладного бычка, в комнату ввалился Марек — будто не один человек, а два протиснулись через дверь. Отец, обхватив Магдаленку, пошел ему навстречу. Чтоб обнять сына, пришлось опустить дочь на пол посреди комнаты, но и сын и дочь льнут к отцу — он обнял обоих здоровой рукой. О, что это?.. Кристина встала с кровати, подошла к ним, — ей страшно захотелось дополнить собою эту семейную группу… Дети оторвались от отца, с глубоким изумлением, ничего не понимая, смотрели… как идет их мать. Моргали глазами, меряя ее взглядом с ног до головы, но вот губы их непроизвольно растянулись до ушей: действительно, мама идут, не падают! Подскочили с двух сторон, будто бы для того, чтобы поддержать, на самом деле — крепко обнять от радости. Так хорошо у них стало на душе, словно та, что долго не стояла, а теперь встала, что долго не ходила, а теперь пошла, в эту минуту воскресла из мертвых. А при виде отца, протиравшего влажные глаза здоровой рукой, сердца Магдаленки и Марека погрузились во что-то несказанно сладостное…

Сначала Урбан Габджа пробыл дома неделю. И этого вполне хватило, чтоб из дома с красно-голубой каймой исчезла самая гнетущая печаль. Сколько печали вылетело через открытые окна, столько же радости набросала внутрь сказочная волчиндольская весна. И в тот день, когда военные врачи в Сливнице освободили руку Урбана из гипсового плена, с Кристининой души, будто спеленатой грубым полотном горя, тоже спали повязки. Когда Урбан второй раз, уже без гипса на руке, ступил через свой порог, он нашел жену за добрым делом: она сучила нить, название которой — непрерывность жизни. И за две недели, которые Урбан провел не только дома, но и за работой на теплых Волчьих Кутах и на плодородных Воловьих Хребтах, в доме было исправлено почти все, что только можно было исправить. Почти все — только две страшные потери ничем не возместить: осталось два пустых места в кровати, что днем служит вместо стола, на лавке за столом перед расписными мисочками, на табуреточках у плиты, когда печется локша… Два милых голоска умолкли, прервались две детских игры… И все это укрылось в угрюмой зеленомисской земле, в общей могилке, под деревянным крестиком, воткнутым в груду жирного глинозема над их прекрасными юными головками. В одну скорбную ночь они родились; в другую, еще более скорбную, — умерли. Вместе явились они и вместе ушли, как о том сообщала посетителям зеленомисского кладбища неумелая надпись на кресте:

СДЕсь покоЯт

СЯ во ХРИСТЕ

КИрил и МеФо

ДИЙ габдЖИ

1913—1918

Деревянный крест над могилкой волчиндольских близнецов до слез трогает всех, кто заходит на кладбище в Зеленой Мисе. Ибо как ни печальны могилы взрослых — особенно те, рассеянные за рубежами монархии, лишь кое-где обозначенные крестами, и те, что, подобно рощам из крест-накрест привязанных палочек, вырастают на непаханой земле, поблизости от военных лазаретов и лагерей военнопленных, — все же нет ничего печальнее на свете, чем кучки земли, насыпанные над мертвыми детьми…

От мора, глада и войны избави нас, господи!..

Ах, сколько молил владыку всех владык домишко на Волчьих Кутах, чтоб уберег его от злой судьбы! И вместе с ним на коленях в вязком сливницком глиноземе стояли все волчиндольские, и зеленомисские, и блатницкие, и углисские домишки. Над Сливницкой равниной, от подножья скалистых склонов Малых Карпат молитвы возносились ввысь, как дымки древних жертвоприношений. Тщетно! За какие грехи страдает эта часть трудолюбивого и набожного человечества? Где они, те грешники, за вину которых наказаны невинные? Кому какое зло причинил домик с красно-голубой каймой? Он и при полном мире жил большей частью в нужде, мужественно борясь со стихиями. На три дюжины лет вперед очистился он от всего, что хоть чем-то напоминает грех. Если же и остался на нем засохший след дьявольского помета, то разве четырехгласная детская молитва, поддержанная смиренной просьбой измученной матери, была недостаточно сильна, чтоб прикрыть это серое пятно от всевидящего ока неумолимого владыки? Разве нужно было за такой пустяк обрушивать на этот дом все три несчастья: и войну, и глад, и мор?!

Примерно так, только более бессвязно, думал Марек Габджа — самый тоненький мальчик в Волчиндоле, когда уходил его отец. Ах, лучше бы подольше не заживала рука татеньки! По крайности, увидели бы, как сын справляется с работой, хотя и тяжела она для его лет. Но отец вынужден откликнуться на отчаянный призыв монархии, у которой уже рвутся сухожилия. Покалеченные руки, когда в них срастаются сломанные кости, еще в состоянии держать винтовку. Хотя бы держать — и то хорошо, ведь надо же кому-то караулить военные склады в Западном Городе!

— Хозяйствуй, герой!

Так с нежностью сказали татенька на прощанье. Еще год назад Марек разревелся бы. А сегодня он уже суров и тверд,