Красное вино - Франтишек Гечко

Габдже больше пристало злиться. Ему доставляет облегчение запереться в верхней горнице в крутом одиночестве и богохульствовать; и злиться на Кристину и Урбана — зачем бежали в Волчиндол… Но мало смысла в таких занятиях. И Михал предпочел ворчать на Иозефку: та совершенно всерьез заявила ему, что замуж вторично не выйдет ни за что на свете. Крестьянская совесть Михала Габджи, отягощенная пятьюдесятью ютрами тучной зеленомисской земли, не в состоянии постичь, что может существовать верная любовь даже после смерти мужа. Не укладывается у Михала в голове, как могла вырасти в его доме такая дуреха! А Микулаш… если и вернется — впрочем, что попусту мечтать! — все равно дома не останется. Испортился он там, на чужбине… Вот бы Филип, бедняга… Нотариус так долго копался с ходатайством об освобождении, что, пока подал бумаги, — парня призвали, а пока просьбу удовлетворили, пока бумаги дошли за ним до Италии — Филип был уже мертв…

Все эти обстоятельства не подвигли бы Михала Габджу на раскаяние. Он чувствует себя деревом, над которым пронесся ураган, сломал верхушку, обломал все здоровые ветви. Нет, виноватого надо искать в другом месте, — пусть он пресмыкается в прахе за все содеянное. И не раскаяние охватывает Михала Габджу, а гнев. На это у него есть причины. Как ни оглядывает он поломанное дерево своего рода, — нигде не углядит хоть что-нибудь, похожее на побег, из которого еще при его жизни могла бы сформироваться основная ветвь.

От горя и злобы, — а может быть, под действием того и другого, — зашагал старик по комнате. Ходил и думал. Вернее, блуждал мыслью, машинально вышагивая по самому знакомому месту — по своей горнице. Так ходил он час, два, три. Нет для хозяина занятия хуже, потому что оно — бесцельно. У такого пути, что кружит вокруг одной и той же точки, не бывает доброго выхода. И не диво, что старик одернул себя сердито:

— Слоняюсь, как Марк по пеклу…[61]

Но едва эти машинально сказанные слова дошли до его сознания, как старик сел, хлопнув себя по лбу. Глаза вытаращил в изумлении: выход-то нашелся именно в пекле! В том самом пекле, которое он столько лет ненавидит всей душой! В пекле, имя которому — Волчиндол! Есть там и Марко, его первый внук, который укусил его за руку в день, когда завывала снежная вьюга, когда, свернувшись в клубочек, замерзла прабабушка. И на свет-то этот внук явился нежданный, своевольно нарушив все законы. Маленьким школьником бросил в его кухне сумку с букварем — дикий, как жеребенок, которого не взнуздаешь насильно! И упрям он — в точности дед: не поздоровается, не склонится — скорее укусит. Не зря живет он на Волчьих Кутах — волчьи у него повадки. Весь приход в глубоком изумлении шушукается о нем: мальчишка-то один взялся перекопать виноградники! А что ж, разве не он боролся с медведем в «Вифлеемской звезде»? И кто, как не он, добьется дочери волчиндольского богача? Да он будто создан для того, чтоб сесть на место гордого Михала Габджи, на почетное место за столом верхней горницы дома, что на зеленомисской площади!..

Этим и объясняется поступок старого Габджи. Кристина собралась с духом, явилась благодарить свекра. Вошла в его комнату; он сказал ей «ладно», и она вышла. Кристина укрепилась в убеждении, что свекор не столько злой человек, сколько чудак. Она написала обо всем мужу в Западный Город, а тот, со своей стороны, послал письмо отцу.

Однако отец давно уже вычеркнул этого сына из своих хозяйских планов. Старик ответил Урбану, что ему-то не за что благодарить, ведь ему и жене его он ничего не дал. А за то, что он дал и что даст еще, уже поблагодарил внук, который и будет после него хозяином в Зеленой Мисе.

Бегут месяцы, и внук хозяйствует. Правда, пока еще не в Зеленой Мисе, а в Волчиндоле. Некогда ему размышлять над планами деда. Работы у него столько — страшно и подумать. Но с каждым днем Марек становится сильнее. Кристина не успевает для него стряпать, стирать, чинить одежду. Он уже и повелительный тон усвоил. Возраст у него такой, когда мальчика может укусить любая муха, — опасный возраст. Немало подростков ломается именно в эту пору. Марек, наоборот, крепнет. Ему страшно нравится жить на белом свете. Да еще на таком, где все время идет борьба — не с людьми, с природой… А волчиндольская природа уже напряглась, как струна, собираясь принести урожай. Фруктов и винограду обещает она столько, что такого не упомнят и старики. Особенно щедры «его» виноградники, крепкие и пышные, как заросли боярышника. Счастье Марека, что умный у него отец, выдумщик. Три четверти волчиндольских склонов, и хребтов, и седловин, и горбов стоят нынче пустые, вернее — под кукурузой и картошкой. Виноград сохранился лишь на американском подвое. И лишь там, где за ним был уход. Не везде он одинаково пышный и темно-зеленый. Из того винограда, что еще зеленеет на четверти всех волчиндольских наделов, только половину можно принимать в расчет. Вторая половина робко и бессильно прозябает где-то у самой земли.

Обрезка, подвязка, рыхление — все это дружно проделывают, то на Волчьих Кутах, то на Воловьих Хребтах, все четверо Габджей: Марек, Кристина, Магдаленка — и Адамко, в люльке из куска холстины, подвешенной к колышкам. И хорошо всем четверым: Кристине потому, что постепенно забывается ее горе; Мареку потому, что работы убывает; Магдаленке исключительно по той причине, что брат и мама попеременно помогают ей прополоть рядок или подвязать куст-другой, так что она все время идет вровень с ними; Адамко же блаженствует — он может спать сколько угодно и дышать чистейшим воздухом, какой только есть в Волчиндоле.

Работа спорится в их руках. И чем больше сделано, тем жарче трудятся Габджи. Это не поденщики, ждущие, когда же наконец прозвонит в колокол старый Негреши. Это — работники. Если б не было у них своей земли да нанял бы их, к примеру, Болебрух — таких работников на вес золота ценили бы. Впрочем, стоило бы им почувствовать, что работают они на чужого, как трудовой их пыл сменился бы сознанием рабского принуждения, а тогда, конечно, и работе их была бы грош цена.

Большим облегчением для волчиндольцев было то, что они избавлены от необходимости таскать в корзинах на спине летние фрукты в Сливницу. Сливницкие спекулянты не только хорошо платят, но и приезжают на телегах прямо в Волчиндол. Сколько стоит мир, никогда еще не снисходили они до этого. Но Сливница голодает; кроме того, говорят, спекулянты скупают фрукты для армии, вернее — для