Красное вино - Франтишек Гечко

сусла, когда уже и в подвале очистился воздух от углекислоты, Марек долил неполные бочки и принялся подсчитывать общее количество. Ему и смотреть не нужно, он на память знает цифры, выжженные на доньях бочек. Выписав их столбиком на белой стене винодельни да присчитав еще то количество, что стоит в подвале деда, Марек чуть не запрыгал от радости: после недолгого бормотания в итоге была записана цифра 9312. Марек подчеркнул ее плотничьим карандашом и красиво, как только умел, вывел сбоку: «Белые сорта» — и снова подчеркнул. Потом задумался, сел на пресс, не спуская глаз со стены. Цифра на стене, хоть и большая, видится ему какой-то незаконченной. Она как-то ничего ему не говорит. И он снова подошел к стене, еще раз написал эту цифру под словами «Белые сорта», впечатал в стену две черные точки, за ними вывел число 56. И забормотал по-венгерски:

— Egyszer hat, egyszer öt, marad három, marad hét; még egy; hatszor hat, hatszor öt, marad öt és három; meg kettő, meg egyszer hat, marad tizenhat, — összesen százhatvanhat![62]

Ведь по-словацки он делить не умел; но это ему ничуть не помешало, и в итоге вычисления появилась цифра 166. Марек ласково поглядел на эту цифру, потом подчеркнул ее двумя чертами. Сто шестьдесят шесть оковов белого! Вот это уже понятно. Это уже ясно, как зеркало.

А в зеркало за весь октябрь Марек, собственно, не заглянул ни разу: некогда было. Его еще ждала работа, очень схожая с работой ученика красильщика, — красная работа. Когда она кончится, настанет праздник всех святых. Хвойные ветки у него уже есть, еще нужно достать белые цветы: ему надо сплести три венка — большой для прабабушки, два маленьких — для братиков. Но прежде он должен пройти через красную работу, как когда-то Моисей перешел через Красное море. Хорошо, что спешить уже не нужно. Но плохо, что сначала надо опорожнить бродильные чаны, вычистить их, скатить в подвал, подогнать донья, а потом уж наполнять их. Это значит, что придется по меньшей мере полдня продержать забродившее сусло в открытой кадке, суживающейся кверху, а вино в пору своего бурного брожения не любит этого. Впрочем, оно, может быть, и не выдохнется, если прикрыть кадку досками и одеялом.

Марек подставляет ведро к бродильному чану, где бродит мезга, и всовывает в него втулку для спуска сусла, предварительно заткнув затычкой верхнее отверстие. Марек немного неловок: когда вставлял втулку, брызнуло больше черной крови, чем положено для доброго винодела. Теперь укрепить втулку покрепче, чтоб хорошо держалась, вынуть затычку наверху и отвернуть кран. Жидкость, стекающая в ведро, — черная как смоль, но пенится рубиновой пеной. Марек зачерпнул стаканчиком, посмотрел на свет — не проникает. Жидкость горяча и мутна, она дразнит обоняние ароматом — скорее терпким, чем сладким. Она стягивает рот, в горле становится комом — успокаивается только в желудке. Так и должно быть. Ведь именно ради такого стягивания, ради этого комка в горле, а затем приятного успокоения и выделывается вино. Тут важно уследить за двумя вещами: чтоб оно получше набрало цвета и терпкости, но при этом не утратило того, что делает вино вином.

Пока сусло течет чистое, Марек переливает его ковшиком из ведра в четверть, оттуда — в кадку. Вскоре ему приходится переставить втулку в отверстие пониже, а когда все твердые частицы осели на дно — открыть внизу дырку. Тут-то и начинается самое неприятное: руками и мотыжкой надо выгребать мезгу, сваливать в четверть, потом уносить в пресс. Рукава у Марека засучены до плеч, и обе руки — будто окровавленные. Хорошо еще, что перебродившая мезга превосходно отжимается: сок от первого и от второго прессования почти одинаков. И после второго прессования Марек больше не отжимает мезгу — он заливает ее водой и оставляет бродить для кваска. Лучше получится. Весной и летом, в жаркие дни работ, хорошо будет утолять кваском жажду.

Ах, красное вино! Быть бы здесь Кане Галилейской — и не пришлось бы Иисусу творить вино из воды: хватило бы и настоящего. Уж оно-то свалило бы под стол всех свадебных гостей! Тем, у кого сердце послабее, не пришлось бы даже много пить: уже один пряный аромат одурманил бы их, ибо он силен и резок.

Марек слышал от Рафаэля Мордиа — в Сливнице неспокойно. Говорят, война вот-вот кончится. А Негреши принес весть, что зеленомисский нотариус улизнул в Будапешт. Пока Негреши успел обойти с этой вестью Волчиндол, он напился в дым, так что в домике с красно-голубой каймой уже едва ворочал языком. Даже стакана не мог удержать, — нагнулся к чану и хлебал оттуда, как бык. Потом, проходя вниз по Волчиндолу, прокричал двенадцатый час, хотя вечер только начинался. Такого с ним еще не бывало.

Однако Мареку некогда раздумывать над тем, что происходит в Сливнице: отчего солдаты перестали от давать честь офицерам, а женщины и какие-то мальчишки совершенно открыто выкрикивают на улицах опасные слова, и никто их не унимает; или отчего Жадный Вол в своей Зеленой Мисе стал вдруг очень скучный. Поговаривают, что он боится солдат, самовольно возвращающихся домой, потому что таких даже жандармы теперь не вылавливают. Как знать, правда ли это?..

Марек знай работает у пресса, наливает, переливает… Он не пьет — в этом он не пошел в отца. Тот мог выпить чудовищное количество вина, и редко когда это было по нему заметно. Правда, Марек дегустирует, за день выпивает таким образом не меньше литра, но напиваться допьяна ему противно. Белый виноград он отжимал с работником деда, который вечно был навеселе. Марек вовсе не ставил ему этого в укор и только следил, чтоб работник не перебрал. Но тогда впервые мальчику захотелось сравняться со взрослым. Малага сначала разгорячила его, и внешне и внутренне он было развеселился; но с каждым последующим стаканом хорошее настроение покидало его, на плечи наваливалась тяжкая печаль, ясная и острая, как нож. И Марек понял: только дурак продолжает пить, если после каждого глотка, выпитого сверх меры, усиливается его печаль. А Марек от природы весел, вечно он что-то насвистывает.

Марек сливает бурлящее сусло из последнего бродильного чана. Кадки уже полны. Одну из них он не мог использовать — пропускала через щели внизу. Но она и не понадобилась — лить в нее было бы уже нечего. Марек прикинул: красного вина, с тем что уже налито в кадки и что еще вытечет из-под пресса, наберется около тридцати пяти оковов. Все, что получится сверх этого, пойдет на доливку.

Долго бился Марек с последней бочкой. В подвале уже не