Красное вино - Франтишек Гечко

Жадный Вол чуть смирнее обычного: в руках у него нет бумаг. Говорит он просто так, не опираясь на официальные документы. Говорит о том, что войне, слава богу, уже пришел конец и что он, как глава общины, приветствует всех героев-воинов, которые вернулись к своим возлюбленным семьям, чтоб вместе с ними жить в мире и страхе божием.

— А которые не вернулись?! — дерзко бросают из волчьей стаи, сгрудившейся возле распятия.

Головы набожных прихожан поворачиваются в ту сторону. Голос знаком — это голос Урбана Габджи, вон он стоит под самым крестом, и на лбу его набрякла жила. Ядовитый вопрос: он не только заткнул на минуту глотку Жадному Волу, но одновременно, как бы ударом Хлыста, высек из толпы зеленомищан женские причитания. Дюжины две гоштачских и местечских вдов заголосили, как на похоронах.

Жадный Вол, хоть и раздосадованный бабьим воем, знает, как поступить. Он ссылается на божью волю, без которой и волос с головы не упадет.

— Господь бог, — говорит он, — насылает на людей испытания и несчастья; и как ни жаль нам всех павших, помочь мы им не в силах.

Тут Жадный Вол попросил всех углубиться в себя и посвятить минуту молчания тем, кто не вернулся с войны. Сам он снял шляпу с лысой головы и застыл, потупя взор. Некоторое время — как до десяти сосчитать — стояла тишина, только замирали в толпе всхлипывания женщин. Они сдерживались изо всех сил, чтоб выполнить приказ старосты. Минута молчания совсем сбила их с толку — в такой тишине как бы ждешь, что на несчастных людей свалится нечто очень тяжелое и придавит их к земле. Жадный Вол не мог выдумать ничего более дьявольского.

Тогда в волчьей стае около распятия поднял руки молодой солдат в хорошо пригнанной шинели, с трехцветной национальной лентой на околыше, и скомандовал:

— Айн, цвай, драй!

И по этой команде волчиндольские солдаты и мужики зловеще проскандировали:

— До-лой!

Жадный Вол встревоженно поднял голову, зыркнул туда-сюда. Увидел — дело дрянь. Народ хохочет, и зеленомисские солдаты переглядываются, многозначительно ухмыляясь. Очень не понравились старосте их ухмылки, и в эту минуту он пожалел, что не отправился из костела прямиком домой. А теперь уйти уже нельзя, надо закончить начатое. Отец настоятель — хотя Жадный Вол еще утром просил его внушить прихожанам, чтоб соблюдали порядок, — даже не поднялся на кафедру. Проповеди так и не было. Жадный Вол хорошо понимает, что Волчиндола ему не сдержать, но на Зеленую Мису он еще рассчитывает. Собрав остатки решимости, он выпрямился во весь рост и, стараясь прикинуться спокойным и беспечным, мирно заговорил:

— Граждане и гражданки! Мы в Зеленой Мисе испокон веков живем в любви и дружбе, как и подобает добропорядочным людям. Мы — христиане, только что мы вышли из храма. Верно — императора у нас уже нет. Но бог-то все еще над нами! И он повелевает нам остерегаться необдуманных поступков. Давайте держаться как приличные люди: уважать самих себя, имущество наших ближних…

— До-лой! Долой е-го! — взревела мужская часть Волчиндола, и мужская часть Зеленой Мисы подхватила этот клич.

Крики сблизили между собой весь приход, волчиндольцы и зеленомищане перемешались. А солдаты постепенно окружили Жадного Вола.

Мужество покинуло старосту. Хотел бы улизнуть из окружения, да поздно… И он закричал, чуть не плача:

— Люди божий! Прошу вас, сохраняйте порядок! Я ведь вам же добра желаю! Продержимся при полном порядке неделю-другую, и будет у нас новое начальство. Ведь нашему брату, граждане, все равно — припишут нас к венгерской или к австрийской стороне, — нам важно только, чтоб жили мы спокойно…

Далее Жадный Вол говорить не мог. К нему подскочил солдат с трехцветной лентой на околышке и двинул его по лицу.

— Долой! До-лой! До-лой!

Воинство орало, как взбесившееся, женщины визжали, детишки смеялись. Кто ближе стоял, уже засучил рукава, но Рох Святой движением руки остановил их. Странно даже — сам старосту ударил, а другим не дает… Но это утихомирило людей, и они остались на месте, разинув рты. Жадный Вол кажется им крысой, которой играет кот — Рох Святой. Однако этот молодой — ему еще нет и тридцати — солдат, рослый и красивый, не стал бросаться на Жадного Вола. Знал — староста от него не уйдет, и даже не смотрел в его сторону. Он смотрел на народ, толпившийся на площади перед костелом, обвел всех строгим взглядом, требуя тишины. И когда любопытство напряглось до крайности, закричал так, что в ушах зазвенело:

— Ваш староста сказал, что вам все равно, определят ли вас к Венгрии или к Австрии! Болван ваш староста после этого! — Тут Рох еще раз съездил «крысу» по зубам.

— До-лой! До-лой! — скандировали солдаты, и народ корчился от хохота.

— Тихо! — крикнул солдат с трехцветной лентой. — Наше место не в Венгрии и не в Австрии, а в Чехословацкой республике! Я прибыл из Моравии, от чехословацкой армии, чтоб сообщить вам об этом!

Тут со стороны распятия, где стоял волчиндольский учитель со своей воскресной школой, раздались первые звуки величественного гимна. Шапки как сдуло с голов. Зеленомищане, послушав, присоединились к хору. Рох Святой, а за ним все солдаты стали «смирно», вскинув руку к козырьку. Кто не знал слов, подхватывал мелодию:

Гей, словаки, не погибнет наша речь родная,

если бьется наше сердце для родного края!

Жив наш дух словацкий, братья, будет жить вовеки,

пусть хоть ад прольет на землю огненные реки!

Рох Святой сорвал с головы фуражку, подбросил ее вверх, потом выхватил из кобуры пистолет, пальнул в воздух и взревел по-фельдфебельски:

— Alle Soldaten, auf mein Kommando[63], во славу Чехословацкой республики — dreimal Hurra![64]

— Ура! Ура! Ура!

Такой это был необыкновенный момент, что у всех по спине мороз пробежал. Теперь стоило Роху Святому приказать что угодно — и приказ его исполнили бы в точности. А он знал, что приказать! Слишком озорной характер у Роха Святого, чтобы мог он закончить такое собрание всухую. И, схватив Жадного Вола за плечо, он крикнул:

— Солдаты, за мной! Магарыч за счет Жадного Вола!

И он потащил за собой полумертвого старосту. Люди расступались перед ним, орали до исступления:

— До-лой! До-лой! До-лой!

Вся масса людей двинулась через Местечко к зданию, где над дверьми, обитыми железом, чернела вывеска:

КОРЧМА «У ЖАДНОГО ВОЛА»

Трижды за свою жизнь ошибался Жадный Вол: первый раз — когда думал, будто его слово сохранило