Красное вино - Франтишек Гечко

— Кабы только малость! — Габджа отвернулся от бочки, взял ливер. Откупоривая остальные бочки, стал пробовать; плюнул наконец.

— Морду бы ему набить, все изгадил!

Когда уже воинство пило, припав к ведрам, в которые вытекало вино из бочек, и хлебая на манер коров, Урбан нашел в самом углу подвала две трехоковные бочки. Попробовал из одной, из другой — удовлетворенно причмокнул:

— В этих двух чистое. Пейте!

— А ты? — спросили гоштачане, не отстававшие от Роха Святого.

— У меня дома свое есть. Это для зеленомищан.

В подвал явились женщины с бутылками, кувшинами, ведрами. Воинство возроптало, но Рох Святой был щедр: для каждого дома велел отпустить по бутылке ракии или сливовицы да по ведру вина. И к каждой бочке он приставил облеченного ответственностью виночерпия. В армии Рох Святой дослужился до фельдфебеля, а посему спорить с ним было бесполезно. Да и зачем спорить, разве он не добро делает?

— Жадный Вол удрал! В коляске, с бабами!.. — крикнул с лестницы какой-то мальчишка.

— Добрую весть принес! Дать ему вина! — засмеялся Рох Святой. — А что, недурно бы забить телку или бычка — ребята голодны… Пусть бабоньки гуляша наварят!

Гоштачане кинулись качать фельдфебеля, весь подвал взревел «ура!». Солдаты похватали женщин, закружились с ними в пляске. Какая-то из баб кувырнулась с лестницы вместе со своим вином; вся облитая, спустилась она снова вниз, и ей налили еще ведро, приговаривая: «Где пьют, там и льют!»

Вернулись солдаты, посланные забить бычка или телку; обозленные, сообщили, что хлев уже пуст, одни битюги остались. Коровы, телки, бычки, телята — все в Гоштаках: мальчишки увели их задами. А за что ухватится гоштачанин, того сам черт не выдерет у него из рук. Это ясно…

Мужики чертыхались и ржали одновременно. Рох Святой и тут нашелся быстрее всех.

— Гоштачане, ко мне! — крикнул он и, когда его обступило десятка два мужиков и парней, зашушукался с ними.

Гоштачане вышли, коварно ухмыляясь, а Рох успокоил остальных:

— Провалиться мне на этом самом месте, если не будет у нас гуляша! Да какого еще! Я послал за ним телегу.

Опять — качать Святого! Ура!

— Грабят лавку и склад! — проверещал с лестницы женский голос.

Шум утих. Люди рты разинули в удивлении. С минуту было слышно только тяжелое дыхание. Первыми наверх полезли женщины. Но едва они двинулись к лестнице, забыв в подвале даже ведра с вином, как зашевелились и мужчины. Спотыкаясь о полные ведра, брошенные владельцами, они бросились к выходу, где началась давка. Даже виночерпии покинули свои посты, оставив краны открытыми. Урбан Габджа ходил, завертывал их. Он остался в подвале вдвоем с Рохом. Ах нет, у ведра под бочкой сливовицы сидит еще третий, тощий как глиста, маленький солдатик — Адам Ребро. Сидит, спокойно черпает из ведра стаканчиком да пьет. Узнав Габджу, поднял стакан, и слезы полились по его лицу от сладостного волнения.

— Вот и свободушка к нам пришла, Урбанко!

Свояки с жалостью посмотрели на него, но оставили в покое. Пусть тешится — такое уж сейчас время! Целых четыре года болтался он по фронтам, геройски вынес все обстрелы и атаки, ничто его не сломило, и пуля его не взяла — вот теперь только сбила с ног свобода возле бочки сливовицы! Адам Ребро свалился, потянулся и улегся на полу как бы спать. Свояки отнесли его в угол погреба, туда, где в песке хранится морковь. Там положили воина… и вышли наверх, подкрепившись предварительно из тех бочек, где было чистое вино.

— Что будешь делать, когда все уляжется? — спросил Роха Урбан, когда тот запер подвал и сунул ключ в карман солдатских брюк.

— Поселюсь в Зеленой Мисе.

Урбан — он держал в руках горящую лампу, которую как раз хотел задуть, потому что на улице было еще светло, — прямо вздрогнул.

— Чего удивляешься: возьму и женюсь здесь!

Урбан задул лампу, поставил ее у стены.

— На ком же?

— Не спрашивай о том, чего я сам еще не знаю, — ответил Рох.

Впрочем, разговор пришлось прервать, потому что передняя часть дома Жадного Вола уже трещала под напором толпы.

Двери с улицы в лавку и из распивочной в склад высадили, и народ копошился внутри, как хищное зверье на падали. Смех, плач, ругательства — все смешалось воедино. Всюду уже валялось разбитое стекло, там просыпали соль, там — муку, набросали пустых коробок, разорванной бумаги; пыль стояла столбом, как на мельнице. Мужики выносили мешки с мукой, но какой-то завистник, слишком слабый для того, чтобы взвалить себе на плечи такой груз, острым ножом вспорол мешковину, — мука сыпалась, мешки худели, опадали, теряли свое драгоценное содержимое; только во дворе заметили мужики, что случилось, и поспешили спасти хоть половину добычи.

То был день Гоштаков: все, что можно было есть, все, что хоть сколько-нибудь годилось для прикрытия грешного тела, принадлежало им. Бабы выволакивали из покоев Жадного Вола охапки одежды и белья, тащили перины. Две гоштачанки тянули в разные стороны большую перину, которая вся уже была заляпана грязью — отступиться не желала ни одна; женщины обзывали друг друга так, что стыдно было слушать, — в конце концов перина разорвалась, пух полетел по ветру. Тогда обе как ни в чем не бывало бегом вернулись в дом, провожаемые хохотом мальчишек. Теперь обе женщины злились уже не друг на друга, а на тех, кто выносил барахло, а посему дружно подставили ножку третьей гоштачанке, тащившей в обнимку тяжелые часы с маятником. Та свалилась с лестницы, часы жалобно задребезжали. Гоштачанка, поднявшись, пнула разбитый футляр часов и повернула обратно…

Местечко более практично. Еда у него есть, есть и во что одеться. Местечко больше интересуется мотыгами, кнутами, а в особенности — косами. Колесная мазь, не представляющая интереса для гоштачан, идет нарасхват, так же как цепочки, веревки, деревянные вилы, лопаты, старые мешки, подковы и гвозди, даже целые мучные лари. Все это берется спокойно, без крика и визга, как будто было когда-то отдано взаймы Жадному Волу. На что наложит руку один местечанин — того уже не коснется другой местечанин, а тем более гоштачанин, которому такое добро и ни к чему. Оконные рамы неторопливо снимали с петель, даже дверь понес какой-то местечанин вверх, за костел…

Урбан Габджа и Рох Святой только смотрели, усмехаясь. Габджа хотел было навести хоть какой-то порядок, чтоб досталось всем поровну, главным образом муки и соли, но Рох ладонью зажал ему рот: знал наверное, что никакое вмешательство теперь уж не поможет. Рох, наоборот, еще науськивал народ: берите, мол, что надо, — ведь все, что вы тут видите, Жадный Вол содрал с вас же…