Красное вино - Франтишек Гечко

Несмотря на то, что настоятель, хоть и обещал напомнить в проповеди прихожанам седьмую заповедь, но по необъяснимым причинам так и не выполнил обещания, Жадный Вол все еще полагался на своих зеленомищан: они казались ему настолько вымуштрованными в добронравии и христианской богобоязненности (об этом он так пекся вместе с отцом настоятелем и нотариусом на протяжении почти трех десятилетий!), что даже во время распада монархии он ожидал от них благоразумия. Староста надеялся, что его торжественная речь на площади перед костелом по крайней мере спасет его от участи прочих корчмарей в окрестностях Сливницы. Зеленомищане — в том числе и алчные гоштачане, — конечно, не потеряли бы благоразумия, если б не Урбан Габджа, прервавший речь старосты вопросом о погибших односельчанах, и если б не шурин Габджи — Рох Святой, самый отпетый шалопай в округе, который притащился в Зеленую Мису, посланный черт знает кем, с трехцветной лентой на околышке. Если б не эта парочка, Жадный Вол без труда утихомирил бы односельчан, включая и солдат, вернувшихся с войны, и убедил бы их, что мир и порядок — величайшие и богоугоднейшие из добродетелей. Но по милости Урбана и Роха не только не улеглось то, что кипело у людей на дне души, но вскипело даже и то, что уже успокаивалось.

После оплеух и провозглашения республики, после криков «ура!» и «до-лой!» Жадный Вол укрепился в мысли, что на магарыч можно пожертвовать шестнадцатилитровую оплетенную бутыль ракии (не очень приятной на вкус) и двухоковную бочку красного вина (не очень крепкого) — то и другое все равно было уже приготовлено на складе — и что, несмотря на разыгравшуюся перед костелом сцену, дело еще может окончиться благополучно.

Вышло иначе. Было, правда, ясно сказано, что на магарыч приглашались только солдаты, но в распивочную забрался сначала весь Волчиндол, за ним втиснулись Гоштаки, а под конец — когда со склада уже принесли бутыль ракии и прикатили бочку вина и когда уже начали пить — в зал стало ломиться Местечко. Рох Святой, Адам Ребро, Филип Райчина и несколько гоштачан посмелее, очень интересовавшихся и бутылью и бочкой, не видели причин гнать посетителей. Они не мерили и денег не спрашивали — наливали всякому, кто подставит стакан или что угодно (было бы дно), и это обстоятельство подействовало настолько сильно, что даже женщины — по большей части из Гоштаков, — пришедшие звать к обеду мужей и сыновей, полезли к бочке. Обедать, конечно, не пошел никто, ибо в сравнении с тем, что творилось тут, воскресный гоштачский обед был слишком жалким пустяком, чтобы стоило уходить отсюда ради него. Тем более никто не ушел позднее, когда, к разочарованию развеселившегося общества, Адам Ребро крикнул, что вина больше нет (а именно в этот момент к бочке продирались бабы), и когда Рох Святой снова указал славный выход из положения. Слегка вздрогнув от неожиданности, он весело расхохотался и крикнул Жадному Волу:

— Хозяин, ключи от погреба!

Солдаты взревели: «Слава Святому!», все, что помоложе, — затопало ногами, все, что в платках, — завизжало. Жадный Вол стоял, расставив ноги, у входа в склад, будто охраняя сокровищницу; он побагровел на какую-то минуту, но вслед за тем лицо его сделалось мучнисто-белым. Все ясно видели — он не трогается с места. Тогда гоштачане начали орать: «До-лой!», а их жены, никогда еще не напивавшиеся вволю, подбадривали мужей криком: «А шкуру — на барабан!» Услышав такие спасительные слова, которые с некоторых пор не хуже таранов пробивали стены, Жадный Вол полез мясистой лапой в глубокий карман и выудил позвякивающую связку ключей — штук десять, нанизанных на проволочный кружок. Пока он под общий гвалт старался отцепить два нужных ключа, Рох Святой, будто с малых лет упражнялся в таких движениях, вырвал у него всю связку. Ключи звякнули, и из груди людей, опьяненных больше свободой, чем вином, вырвался торжествующий хохот.

Естественно, Жадный Вол не мог оставаться в столь глупом положении на пороге своего склада и смотреть как баран на своих предприимчивых сограждан. Провожаемый злорадным смехом, он покинул распивочную и скрылся в жилых комнатах. Там он нашел полумертвую от страха жену и перепуганную насмерть дочь и сказал им, что дело плохо. Положение семьи казалось ему настолько угрожающим, что он начал собирать деньги и ценности. Все трое надели по два платья, увязали в узлы, что попалось под руку, будто при пожаре, и черным ходом вышли в сад, оттуда — к конюшне, где стояла коляска. С бьющимся сердцем вывел Жадный Вол своих лошадей и запряг их в коляску. Потом потихоньку, через гумно, мимо амбара, улизнул из собственного дома, мудро объехав Гоштаки стороной. Он правил на Сливницу, но по дороге встретил людей из Нижних Шенков и Углиска — они шли из города, с узлами. Едва услышав от этих людей, что в Сливнице с утра идут грабежи и стреляют, Жадный Вол повернул коней, хлестнул по ним со злостью, смешанной со страхом, и у моста через Паршивую речку свернул на Волчиндол. За Чертовой Пастью двинулся налево, под Долгую Пустошь, где пролегал проселок, ведущий во владения Сильвестра Болебруха.

Тем временем солдаты, предводительствуемые Рохом Святым, спустились в подвал Жадного Вола, — а в этом подвале при желании можно было разместить целый батальон; от винного духа расширились, затрепетали ноздри у солдат — теперь их не выбить отсюда даже итальянской канонадой! Чиркая спичками, отыскали нишу в стене, где хранились лампы и свечи; когда глаза привыкли к приятной полутьме, стали со знанием дела выстукивать по очереди все бочки. Большие гудели пустотой, зато те, что поменьше, не отозвались, — нет такого глупого обыкновения у полных бочек. Бочка, наполненная вином, безмолвна. Она мирно покоится на подставке, плесневея в тех местах, где ее перехватили ржавые обручи. Если же она не плесневеет и не ржавеет, если к тому же она и размерами невелика и все-таки не отзывается, — счастье тому, кто ее нашел: в ней наверняка сливовица или ракия! Так по крайней мере утверждал Филип Райчина, и его утверждение оказалось справедливым. Температура в сердцах солдат подскочила до такой опасной точки, что помочь можно было только одним: не мешкая, вогнать отсосную трубку в драгоценный сосуд! Лучше всех это сделает Урбан Габджа. В руках у него целых четыре трубки — для сливовицы, для ракии, для белого и для красного вина. Он нацедил в стакан последнего, попробовал. После него — Филип Райчина.

— Разбавлено малость! — заметил