Красное вино - Франтишек Гечко

Такие слова очень пришлись по вкусу людям. А остановить разграбление Рох Святой уже не мог бы, даже если б хотел. Но зачем ему это делать, когда он сам начал? И он успокаивал возмущавшегося Урбана, говоря, что люди больше побьют, рассыплют, разорвут, уничтожат, чем унесут, что всякая свобода тем и начинается: надо сначала разрушить старое, а потом уж строить новое! Еще он говорил, что в такие времена лучше дать народу перебеситься, дать ему полную волю, пусть делает что хочет. Когда все отрезвятся, когда их охватит чувство сытого довольства — тогда они не забудут и того, кто показал им дорогу. И подчинятся такому человеку, потому что в глубине своей зеленомисской души не перестанут уже мечтать о таком же пиршестве в будущем. Важно поманить народ, дать ему понюхать запах свободы — и этот запах уже не выветрится из его души. Урбан хотел что-то возразить, но Рох добил его совершенно ясным логическим заключением:

— Я хочу стать старостой в Зеленой Мисе, и я стану им!

Ох, и пройдоха этот Рох, такого днем с огнем не сыщешь! Дня не прошло, а он — стечением счастливых обстоятельств — добился уже такой популярности в этом селе, как будто жил здесь с малых лет; да если б он на части разрывался, служа обществу, — и тогда не завоевал бы такой славы, как та, что летит о нем теперь из дома в дом. Достаточно будет ему завтра созвать граждан, особенно население батрацких Гоштаков, — а они составляют большинство в Зеленой Мисе, — и сказать: «Граждане и гражданки, кого хотите вы избрать старостой?» — как в толпе раздадутся голоса: «Роха Святого!» И все собравшиеся, не размышляя, закричат: «Слава ему, да здравствует Рох Святой!»

Однако, кроме Роха Святого, есть в Зеленой Мисе еще один крупный авторитет. Это тот человек, который уже четыре десятилетия усердно выпалывает, окапывает, подрезает зеленомисский виноградник господа. И не без успеха! Этот человек, тяжело ступая вверх по лестнице к полуразграбленной лавке, появился вдруг, красный от гнева, посреди толпы. Он высок, широк, могуч. Он сверкает глазами, ища, кого призвать к ответу. Из рук гоштачанок попадали уносимые кастрюли и сковородки, местечские крестьяне, захваченные врасплох с цепочками и лопатами в руках, готовы были провалиться сквозь землю. Кое-кто из мужиков, стоявших в дверях склада, проскользнул внутрь, испуганно прошептав:

— Пан настоятель пришли!

Кто послабее духом, скрылся из склада в распивочную, и только прошедшие чистилище фронта или храбрые от выпитого вина и ракии остались на пороге — поглазеть. И в окнах появились любопытные лица.

— Стало быть, грабите! — кивнул головой старый настоятель, обводя взглядом грешников, потупившихся с виноватым видом. — И не стыдно вам? — Он взял у одного местечанина из рук цепочку для волов, сердито швырнул на ларь. — Забыли, что седьмая заповедь божия гласит: «Не укради»?

Рох Святой огляделся. Появление настоятеля ему более чем неприятно. К тому же он видит и чувствует, что все застигнутые на месте преступления обращают взоры к нему, Роху, от него ожидают помощи. Или он выдержит это испытание, или проиграет игру. Лицо его приняло плутоватое выражение, а губы выговорили злые слова:

— А как было дело с пятой заповедью, которая гласит: «Не убий»? Вы сами со своей кафедры благословляли наших ребят на убийство! Почему тогда вы не протестовали?

Настоятель обернулся, смерил пришельца с головы до пят и с пят до головы; стариковские глаза остановились на трехцветной ленте, прикрепленной к околышу фуражки.

— Тебя я не знаю, сын мой, но, судя по твоим словам, — недурной ты цветок из чертова сада!

И настоятель отвернулся от Роха Святого, как бы не интересуясь им больше; но тут на глаза ему попалась высокая фигура Урбана Габджи. Настоятель покачал головой, как делал всегда, когда увещевал грешников и корил их. Он чувствовал потребность излить на ком-нибудь свой гнев.

— Никогда не думал, что сын честного Михала Габджи будет… вором!

Урбан дернулся как ужаленный, на лбу его набрякла голубая жила. Дерзко ответил:

— Я не вор! Я не взял ничего отсюда, — он обвел рукой разбросанные товары. — Не взял — и не возьму!

— Ты вор уже потому, что видишь все это и не останавливаешь людей!

Урбан не сразу нашелся, что ответить. Проглотив слюну, выпалил:

— Воруют только господа! А народ отбирает у них то, что они награбили!

— Господа воруют? Может быть, и я воровал? — злобно просипел священник.

— Воровать вы не воровали, но зла причинили достаточно!

Настоятель оперся на ларь. Он был раздражен, как никогда.

— Какое же зло я причинил? Ах ты нечестивец! Слышал бы тебя твой отец! Да разве ты христианин?

Но Урбан Габджа не думает ни об отце, ни о священнике — ни о ком на свете. Он побелел как стена, взгляд стал злой, совсем не христианский.

— В самое тяжелое время вы отняли у гоштачан и волчиндольцев приходские земли — и отдали их в аренду Жадному Волу и Сильвестру Болебруху. Забыли о любви к ближнему. Христианин, а не пожалели бедняков, богачи вам милее были!

— Это мое дело! — отрезал настоятель, собираясь уходить.

— Не только ваше! Это и наше, и мое дело! Сдали бы нам землю в аренду — не пришлось бы моей Кристине продавать корову за гроши, и дети бы мои не умерли… если б было у них… молоко…

Последние слова Урбан выговаривает, давясь злыми слезами. Эти слезы смутили настоятеля. На пороге он обернулся, процедил:

— Опомнись, Габджа, господь бог, быть может, еще простит тебе!

— Но зеленомисскому настоятелю он не простит никогда!!!

Рох Святой не стал ждать, пока священник спустится с лестницы, закричал:

— Берите же, люди! Все ваше, что господа накрали!

Тут со двора донеслось тупое овечье блеяние. Рох Святой поспешил вон, сопровождаемый народом.

— Сколько тут овец?

Кто-то отрапортовал по-солдатски:

— Так что докладываю: сто семьдесят овец и тринадцать баранов!

Рох задумался, а может быть, он просто выжидал, пока из дома и с улицы наберется побольше народа, да пока все угомонятся. Тогда он вынес первый приговор, достойный старосты:

— Каждому дому в Гоштаках и Волчиндоле, откуда взяли солдата, все равно — вернулся он или нет — по овце!

— Слава! Ура! — загалдела толпа.

— А коли что останется — дать тем в Местечке, кто победнее. Кто побогаче в Местечке — тем по барану на два дома!

— Слава! Ура!

— А из трех баранов наварить гуляша да позвать сюда гармонистов, есть, пить и плясать! Да здравствует свобода!

— Слава! Ура! — неистовствовала толпа, барабанные перепонки еле выдерживали этот крик.

Пока делили овец и баранов, как велел Рох, поочередно вызывая номера домов и фамилии