Красное вино - Франтишек Гечко

их владельцев, сам герой дня решил отложить разграбление на завтра; лавка и склад забиваются досками, отпирается танцевальный зал, еще нетронутый. Срочно мобилизуются ротные кашевары, котлы, горшки и девушки — чистить картофель. Расставляют столы и скамьи, отпирают подвал и начинают носить наверх вино, белое и красное, сливовицу и ракию. Было объявлено, что вход открыт только для солдат и их жен и что девок впустят сколько влезет. Но кто бы ни явился незваный, никого не гнали, — ведь пришла свобода, а она принадлежит всем, кто сражался в окопах и страдал в тылу.

Вино носят в ведрах, сливовицу и ракию — в кувшинах и ковшах. Гоштачские девки раскраснелись от усердия — едва донесут ведро или ковш, уже спешат за следующим. В подвал они спускаются охотно, потому что туда набились солдаты, и там уже начались танцы. И гармонист там лучше, чем наверху, в танцевальном зале. И время от времени гаснут свечки… А это страсть как приятно: можно визжать вволю, особенно когда девка знает, что ее хватают руки того, кого она желала бы иметь своим мужем. После четырех лет войны как будто сразу прорвалась плотина! А тут еще и уверенность, что старый настоятель не появится на лестнице с церковной свечой в руках, не хлестнет раззадоренных гоштачанок бичом, сплетенным из слов шестой заповеди! На полу подвала уже образовались лужи, ноги чавкают, как в болоте. Когда гаснут свечки, обязательно опрокинется какое-нибудь ведро с вином или какая-нибудь девица, почувствовав на себе чужие руки, вскочит прямо в кадку с вином или выдернет втулку, и вино ударит струей, как из пожарного шланга. Пока зажгут свечи да вставят обратно втулку — на земле-то уже потоп… Не каждый день бывает такое!

Местечские женщины и девушки спускаются в подвал только чтоб выпить, не задерживаются. Все их интересы наверху, в танцевальном зале, где свет не гаснет. Там отплясывают чардаш, обжигающий бешеным ритмом крестьянской жизни, которая ищет выхода именно в танце, разливаясь, как Паршивая речка в пору таяния снегов. Местечский женский пол имеет представительниц объемистых, как колоды. Из-под кацавеек и кофт выпирает неподдельная грешная плоть. Этих не облапишь, эти себя в обиду не дадут, — скорее сами они опасны для исхудавших солдат, того и гляди переломят надвое в танце! Местечскую женщину не оторвет от мужа никакая сила — одна только смерть. А местечская дева не выпустит из рук того, кто к ней попался, пока не отойдет вместе с ним от алтаря.

Только вот пить с умом не умеет зеленомисский люд — ни тот, что набился в подвале, ни тот, что пляшет наверху. Прошло всего часа два, как рекой потекли вино и водка, а уж внизу и наверху зеленомищане достигли вершины буйства. И когда, ближе к полуночи, стали раздавать гуляш, зеленомисские желудки уже отказывались переваривать то, что при иных обстоятельствах поглощали бы целыми котлами. Съесть-то еще ладно — как не съесть такое обильное угощение! — а вот переварить — дудки! Один за другим выбегают во двор: тошнотворный запах извергаемого возносится из всех закоулков трактирного двора! А в подвале — из проулков между бочками. У кого кишка тонка, те уходят вовсе, хватаясь за стены, падая, спотыкаясь. Однако и крепких голов еще немало, и они вытворяют черт-те что.

Волчиндольцы еще держатся. Эти не пьянеют — привыкли к такому занятию. Ржут, хватаясь за животы, при виде зеленомисского слабосилия во всей его красе. Числом волчиндольцев не так много, но, вечно голодные, редко видавшие мясо, они почти перегнали местечан по количеству съеденного гуляша. И они великолепно умеют убирать подальше тех, кто сваливается под стол. Уже человек двадцать мужчин и женщин унесли они таким образом в комнаты Жадного Вола. Хуже обстояло дело в подвале, оттуда некуда выносить упившихся, приходилось запихивать их под бочки или класть на пустые полки. Так они и делали с гоштачанами и гоштачанками, перемазанными в грязи и вине.

После полуночи Волчиндол овладел положением. Потчевал без конца зеленомищан, еще державшихся на ногах, смешивая для них вино с ракией, наливал тем, кто еще прибегал из дому с ведром или кувшином.

— Берите, пейте, свобода пришла!

К утру некому стало наливать: вино одолело всех. Стоит лишь Волчиндол, за исключением Адама Ребра. И вместе с Волчиндолом отважно сражается Рох Святой. Такой он питух, что даже Волчиндол спасовал перед ним. Пьет, как вол, а надуется, как бочка, — выйдет вон, всунет два пальца в глотку, и… Такой подлый мужик! Ослабел он уже к рассвету, растянулся на скамье и тотчас захрапел.

Волчиндольцы вынесли из подвала Адама Ребра — он очень легок, Габджа и Райчина без труда понесли его на носилках, на которые положили еще двух овец. Остальные волчиндольцы, взвалив блеющих животных на плечи и, придерживая их за ноги, двинулись из дома Жадного Вола к Волчиндолу. Весело шли, даже песню затянули — песенку, сложенную младшим из них:

Корчмаря в Зеленой Мисе взяли за бока:

«Жадный Вол, давай живее ключ от погребка!»

Пили там солдаты, пировали,

а вино им девки подавали

и венки порастеряли в темном том подвале.

Было ль, не было ль того,

только били одного,

и кричали все кругом: «Бей его! Долой его!»

Но вот сняли Адама Ребра с носилок, втащили его в домик на верхнем конце Воловьих Хребтов, уложили в кровать — и тогда увидели, что он мертв…

Несколько дней еще пила и пировала Зеленая Миса. Понадобилось трое суток, чтоб вынести из подвала Жадного Вола все вино и всю водку. И когда уже не было ничего, что можно было бы взять из еды или питья, когда в доме не осталось ни мебели, ни посуды, когда вынули рамы из окон, растащили поленницу дров, а из-под навесов увели машины, плуги и телеги, когда крестьяне из Местечка отважно одолели огромный стог соломы и рядом стог клевера (овин был очищен еще раньше), из Волчиндола на телеге, запряженной волами, прикатил Шимон Панчуха. Ястребиными глазами своими, будто вшитыми в складки дубленой кожи, обвел он пустой двор, гумно, — и сердце его облилось кровью при виде выломанных дверей и зияющих оконниц, открывавших комнаты, полные грязи и пыли. Все, что имело хоть какую-то ценность, уже расхватали! Панчуха зашел в подвал, почиркал спичками. В нос ему шибанул острый запах прокисшего вина, выдохшейся сливовицы и ракии, смешанный со смрадом людских испражнений и блевотины. Панчуха имел намерение выкатить парочку бочек поменьше, но небольших бочек не осталось, а большие все были изрешечены