Красное вино - Франтишек Гечко

винтовочными и пистолетными пулями. Панчуха не понимает, как могли солдаты до того опуститься — стрелять по невинным бочкам… Вот если б так стреляли по неприятелю, войну бы не проиграли! От злости у Панчухи вскипела желчь: хорошенькое дело, ему да нечего в телегу положить! За гумном гоштачане рубили последние акации. Даже деревьев оставить не хотели! От амбара уже отодраны доски, и какой-то местечанин со взрослыми сыновьями снимал черепицу с крыши. Свинарника тоже как не бывало. Наверное, и за дом примутся зеленомищане, начнут по порядку, сверху: сначала снимут крышу, разберут стропила, а там и кирпич увезут.

Удивительно, какие вороватые оказались люди в этом селе! Да если бы Шимона Панчуху нужда заставила воровать, он и то не позволил бы себе такого безобразия. В углу сарая он нашел несколько ржавых вил, лопат, мотыг — возьмет хоть это. Слава богу, их не заметила зеленомисская голытьба. Панчуха перенес добычу в телегу, но только стал заворачивать волов, как в нос ему ударил резкий запах прелого навоза. Единственное, что осталось! Впрочем, и это недурная находка. Во всяком случае, Шимон Панчуха не станет зажимать себе нос: этот запах для него необычайно приятен. Лошадиный помет, смешанный с коровьим, тучный, жирный, — будто созданный для его виноградников на Волчьих Кутах и Конских Седлах. С бьющимся сердцем Панчуха подтащил волов к огромной гниющей куче, выкинул из телеги старые орудия, оставил только трехзубые вилы. Поплевав на руки, всадил вилы в навоз…

Работал Панчуха — одно загляденье! Верхний слой соломы сбросил в сторону, брал только чистый навоз — будто отваливал комья густой пахучей каши. Волы у него сильные. Панчуха рад — можно наложить с верхом, вывезут и в гору. Он ничего не видит, не слышит, только с наслаждением вдыхает запах навоза, которого, говоря по правде, в Волчиндоле всегда не хватает. Нагрузив доверху телегу, Панчуха воткнул все подобранные мотыги, лопаты и вилы в навоз и двинулся со двора на площадь, оттуда вниз через Местечко, через Гоштаки, к мосту над Паршивой речкой — и домой, на Волчьи Куты. Так, не пивши, не евши, трудился он, как каторжный, весь день, всю ночь и еще на другой день. Еще бы, господи, — навоз!

Когда Панчуха в седьмой раз проезжал по дороге вдоль Гоштаков, по направлению к мельнице, навстречу ему попалась ватага мальчишек и парней из Волчиндола и Гоштаков; ребята шли обнявшись и что-то пели. Вообще с некоторых пор в Зеленой Мисе и в Волчиндоле принято петь прямо на улицах. Ребятишек было человек десять — двенадцать, и, вероятно, они были слегка навеселе, — не удивительно, если вспомнить, что и им кое-что перепало из подвала Жадного Вола. Шимон Панчуха на них не обратил внимания: всю душу его и сердце заполнил навоз, так что места для каких-то песен там не оставалось. Но мальчишки, пропустив волчиндольского карлика, сами повернули за ним и под громкий хохот затянули во всю глотку:

Знают все: Шимон Панчуха — он не виноват,

он стащил одну мотыгу и пяток лопат.

Да навозу воз набрал Панчуха,

а была, как видно, голодуха, —

он отвез навоз домой и набил им брюхо!

Было ль, не было ль того,

только били одного,

и кричали все кругом: «Бей его! Долой его!»

Мальчишки повторяли куплет, следуя на почтительном расстоянии за телегой с навозом, и гоштачане, выбежавшие на дорогу, наслаждались спектаклем. Шимон Панчуха злился, кричал, ругался, сыпал проклятиями, грозил кнутом — ничто не помогало. Мальчишки как сумасшедшие горланили песню, а гоштачане, хватаясь за животы, подбадривали певцов и даже дружно подхватывали последние три строчки, уже хорошо известные им с того понедельника, когда волчиндольцы возвращались на заре после магарыча, с овцами на плечах. Так дошли до конца Гоштаков, и тут мальчишки повернули обратно, заголосили следующий, совершенно новый куплет, — еще до встречи с Панчухой они ходили петь его к мельнице, где мельник Хомистек, злой как черт, чистил мучные лари. Он тогда прогнал их…

Вам, наверно, и не снится, Иозефи-барон,

что от всех баранов ваших — низкий вам поклон.

И рога, и кожи, и копыта —

вся плотина тем добром забита, —

вот поэтому Хомистек смотрит так сердито.

Было ль, не было ль того,

только били одного,

и кричали все кругом: «Бей его! Долой его!»

Проходя по Местечку, озорники повторили все три известных до тех пор куплета; когда же добрались до площади, где было больше всего богатых домов, ленивые хозяева которых повылезали на глинобитные завалинки, мальчишки, число которых тем временем увеличилось, затянули еще и четвертый:

Мужики Зеленой Мисы, хватит вам рыдать,

что вина не довелося вволю похлебать.

Вы зато свинью украли,

плуг и сеялку забрали

да к тому же черепицу с крыши ободрали!

Тут-то и началось. Хозяева, бранясь и толкаясь, убрались по домам, а их отважные сынки кинулись на дорогу к мальчишкам, и на певцов обрушился град камней. Преимущество было явно за нападающими, потому что атаковали они сразу с трех сторон, и нашим безобразникам оставалось одно: поскорее укрыться во дворе Жадного Вола. Хорошо еще, что ворот больше нет — унесли местечане! Якуб Крист из Волчиндола, в голову которого попал местечский камень, обернулся в воротах, вытащил из кармана пистолет, украденный у отца, и выстрелил. Он даже не целился, ослепленный яростью. Местечко капитулировало, оставив на поле боя раненого Иноцента Грмбольца, внука причетника, который не только не был богачом, но даже считался еще бо́льшим голодранцем, чем вся волчиндольская и гоштачанская голытьба, вместе взятая. И счастье, что подстрелил Якуб именно такого. Окажись на его месте другой, более ценный отпрыск, — в тот же день между Местечком и Гоштаками разразилась бы война.

Так благодаря чистой случайности в Зеленой Мисе не произошло ничего особенного, за исключением того, что большинством гоштачских голосов старостой был избран Рох Святой; он поселился в квартире нотариуса (а потому не разрешил ее грабить, за что жена и дочери нотариуса были ему благодарны) и организовал «национальный совет», конечно вооруженный, — из одних гоштачан. Однако, вняв протестам со стороны Местечка, он призвал в ряды вооруженной власти и четырех местечан: один из них украл у Жадного Вола оконные рамы, второй — соломорезку, третий уволок целый свинарник вместе с поросной свиньей, четвертый — черепицу и стропила с амбара. Таким образом, «национальный совет» оказался состоящим не только из рабочих и крестьян,