Красное вино - Франтишек Гечко

было места, надо было устроить подставку в передней части подвала, но подходящих досок дома нет. В то время как Марек искал их у Сливницких — у них найдешь что угодно, — из-за Бараньего Лба донесся крик. Нет, это не ссора и не драка. В этом крике не было ни злобы, ни муки. Марек вышел из ворот с досками на плече и увидел: вниз по дороге бежало все семейство Ребра: тетка Реброва и четверо детей… Будто все разом спятили. Да было бы и не удивительно — один бес знает, чем только они жили последний год! Глядите — там, у часовенки святого Урбана, все пятеро бросаются на шею какому-то маленькому худенькому существу, на котором болтается серо-зеленая солдатская одежонка… Кристина вышла на порог и тоже бросилась на дорогу.

— Ребро вернулся! — радостно крикнула она.

— Не бойся, и твой придет, все там поразбежались. Конец войне!

Солдатик сияет от радости, при всех обнимает жену, детей. Не видывал еще Волчиндол столько счастья сразу! Счастье это куда больше того мешка, что притащил на спине солдат. Трое старших детей снимают мешок, бегут с ним в дом.

— И Филип Райчина приехал, и Франтишек Святой с Грегором Пажитным скоро придут. Еле идут, тяжело им…

Под вечер к Кристине проскользнула Филомена Эйгледьефкова; на руках у нее ребеночек полутора лет — красивый, крепенький, здоровый мальчуган.

— Хоть бы этого было куда деть, когда мой-то явится…

И слезы полились у нее ручьем. Могучая женщина Филомена. И горя носит в себе — целый оков. Пока все вытечет, немало пройдет времени. Так прикидывает Марек и выходит из дому. В винодельню — перекачивать последнюю винную кровь в последнюю бочку. Он не торопится. Об одном только думает: сколько времени понадобится отцу, чтоб добраться из Западного Города до Волчиндола. Быть может, татенька придут завтра или послезавтра… Вот порадуются они, найдя все готовым!..

Дверь в винодельню открыта. Напротив виден вход в сарай. Слышно, как возится там, тихонько мыча, корова. Она еще не поена… Марек берет ведро и идет к двери. На пороге сталкивается с солдатом.

— Татенька! — Ведро покатилось из рук.

— Как дела, сынок, много ли нацедил? — Вместо руки отец протянул сыну винтовку.

Мальчик, дрожа, взял оружие, — никогда еще не держал он в руках то, чем убивают; до сих пор опирался он только на добрые трудовые орудия… Осторожно поставив винтовку в угол, Марек ответил:

— Двести три окова!

— Ух, Марко, ну и напьемся же мы!

Урбан сбросил посреди винодельни солдатский мешок, потянулся — в нос ему ударил запах винной крови из кадки. Урбан невольно нагнулся, начал пить… Пьет, хлебает долго и жадно. Как Негреши…

Марек понял, что отец его вернулся с войны… пьяный.

«ШИМОН — ОН НЕ ВИНОВАТ…»

Когда соединяются величайшие человеческие достоинства, возникает сказочное состояние, имя которому — Свобода. Это — правда в сочетании со справедливостью, вольность с равноправием, ценность со значимостью, мир с доброй волею, жизнь с мудростью и достоинством человека. Слово, обнимающее все эти понятия и выражающее их, настолько высоко, что в любую минуту может предстать перед самим богом без всякого стука — да еще с поднятой головой!

Да здравствует Свобода!

Ни разу за все тысячелетия нога ее не ступала на Сливницкую равнину. Иные властительницы проносились тут в колясках и экипажах, влекомые взмыленными жеребцами, — властительницы с кнутом в руке, с желтыми оскаленными зубами. Дамы в длинных одеждах и с птичьими сердцами разыгрывали в кости все семь шкур, содранных с Адама, трудящегося в поте лица своего, и с Евы, извивающейся в родовых муках. Мачехи, невероятно алчные и немилосердные, превращали даже добрых отцов в бессловесных отчимов с легко сгибающимся позвоночником. Сколько падчериц выходило тут в декабрьские морозы искать в лесу свежих ягод! Волшебные скамейки, заколдованные дубинки, даже дороги — все помогало бедным детям, убежавшим в люди из отчего дома. Ах, Иисусе Христе, сколько тут выстрадано, сколько пролито слез! Нет человека на свете, который не сломился бы под такой тяжестью, нет бочки, на которой не лопнули бы обручи под напором бурно бродящих слез!

И вот — глядите: от Волчиндола вверх, через Гоштаки, к Местечку шагает Зеленой Мисой — Она! Идет красавица, какой не видывали здесь, о какой и не слыхивали. Мир распался надвое, как орех, обнажив свой плод. Такой он сытный и такой пьянящий, этот плод, что голодному и посмотреть-то на него — значит наесться досыта и напиться допьяна. Все соки тела, внезапно сгущенные освобожденными страстями, готовы переваривать пищу. Это — соки едкие, как кислота, и крепкие, как алкоголь. Ручьями переливаются они во чреве людей — переливаются, бродят…

Таково первое слово Свободы в Волчиндоле и Зеленой Мисе.

Существует обычай: когда зеленомисский костел после поздней мессы извергает на площадь набожных прихожан, на возвышении уже стоит истуканом Жадный Вол с бумагами в руках и ждет. Ждет, пока перед ним образуется полукруг из граждан обоего пола и всех возрастов. Обязанность стада — покорно выслушивать распоряжение начальства. И еще не случалось такого — особенно в последние военные годы, — чтоб начальству нечего было сказать. Не находилось новенького, повторяли старое. И всякое распоряжение начальства, переданное устами Жадного Вола, — который, по общему зеленомисскому недомыслию, ходил в старостах, — всегда начиналось словами: «Настоящим официально доводится до сведения всех граждан…», а кончалось всегда угрозой: «Кто осмелится действовать против сего или откажется повиноваться, подлежит строгому наказанию!»

Впрочем, угрожать жителям Зеленой Мисы дело явно лишнее. С тех пор как здесь поселились люди, они всегда повиновались. Трудись, будь послушным, не противься! Они привыкли к этому, как овцы в имении Иозефи: даже когда разбредутся по пышному зеленомисскому лугу, всегда их можно сбить в кучу, достаточно гавкнуть одному сторожевому псу, или другому, или третьему. Раз только взбунтовался овечий зеленомисский люд — и то его подбили волчиндольские подрыватели основ; это было, когда Паршивая речка снесла Гоштаки, а пожар сожрал Местечко. Да и тогда проку никакого не получилось.

И сегодня Зеленая Миса слушает своего старосту, как стадо баранов. Говорите что хотите, — а она знает свое: работает, повинуется, не противится. И если б не развращенный Волчиндол, нализавшийся вина, которого там уродилось больше, чем следует, Жадный Вол высказал бы до конца все, что хотел. Но эта дыра, куда вернулись уже все мужики, удостоенные чести сражаться за императора и отечество, — кроме Франчиша Сливницкого и Оливера Эйгледьефки, — хоть и работает на совесть, зато непослушна и без конца затевает скандалы. И сейчас, как всегда, волчиндольцы не смешиваются с зеленомисскими овцами и баранами, — стоят, сбившись в кучку, возле распятия сбоку костела,