Красное вино - Франтишек Гечко

консервных фабрик. Хлеба-то нет, вот повидло и сгодится. Считается, что солдат, наевшись повидла, смелее устремится к победе. Деревья и кусты в Волчиндоле принесли такой урожай, что повидла вполне хватит для того, чтоб продвинуться к победе на добрый метр. Так, метр за метром, — глядишь, и дело в шляпе! Такие речи слышатся вокруг спекулянтских телег, что выстроились у часовни святого Урбана.

После праздника святого короля Штефана, когда виноград в Волчиндоле начинает просвечивать, а местами темнеть и мякнуть, срочных работ не бывает. Марек неторопливо прохаживается с мотыгой и граблями по междурядьям. Он добрался уже до самой вершины Воловьих Хребтов, еще немного — и работа будет закончена. Где нужно, под гроздью, от собственной тяжести легшей на землю, он подкапывает углубление, а выброшенную землю и свои следы заравнивает граблями. Это такое же приятное занятие, как и работа церковного служки, что ходит по костелу, звоня в колокольчик или зажигая свечи. В разгар этого приятного занятия к Мареку в виноградник заглянул гость. Марек прямо вздрогнул — такой этот гость стал старый и грустный. Лицо, весной еще довольно свежее, строгое, сегодня цветом напоминает пепел. Лицо не живого — и не мертвого… лицо Михала Габджи. И передвигается он с большим трудом — жалуется, что ноги опухают; и мягче стал — даже по сравнению с тем, каким он был месяц назад, когда Марек видел его в последний раз. Добрался Михал Габджа сюда не пешком: приехал в коляске Хомистека. Коляска осталась на дороге под Бараньим Лбом.

— Урожай у тебя на славу, парень! — с улыбкой произнес старик.

— Слава богу, — ответил Марек; он порадовался, что дед нашел его в самой верхней части виноградника и, значит, по дороге все успел разглядеть: и добрый урожай, и хорошо ухоженные лозы.

— А за домом у тебя как? — поинтересовался Михал.

— Там виноград слабее, зато совсем почти зрелый.

Марека несколько покоробило, что дед разговаривает с ним так, будто он, Марек, — владелец виноградника. Он даже покраснел.

— Что ж, почти наверняка можно сказать — без прибыли не останешься. Бочек у тебя сколько?

— На девяносто оковов.

— Мало.

Вот это приятно было слышать. Правда, Кристине уже с завистью напевали в уши, что некуда ей будет сливать вино, но она подсчитывать урожай не умела.

— Попроси, сынок, у тех, у кого виноград погиб. Только смотри не бери заплесневелых! Как знать, как знать, может, и в сарай придется тебе поставить бочку-другую…

— Провоняет! — возразил Марек.

— Как собирать начнешь — пришлю работника.

Марек погладил деда таким любовным взглядом, что сердце Михала Габджи заколотилось быстрее. А это нехорошо для старика. Схватился за колышек, чтоб не задохнуться от кашля. Астма его замучила…

И внизу на дороге, возле коляски, куда они спустились, посидев на лавочке в саду, Михал Габджа опять зашелся в кашле, даже лицо его посинело. Но в коляску он поднялся легко.

— Садись и ты, прокатишься до моста. Ноги у тебя быстрые, вернешься в два счета.

Коляска помчалась вихрем. Никогда еще Марек не ездил в коляске! Как ему хорошо… На мосту перед святым Яном Непомуцким лошади остановились. Марек потянулся слезть, но дед удержал его.

— И вот еще что. Мне уж, верно, недолго дышать. Ноги опухают — это скверный признак. И войне уж недолго тянуться… Вернется твой отец…

Старый Михал запнулся, жадно глотнул воздуха, долго кашлял. Потом, еще не оправившись, с трудом переводя дух, почти гневно закричал:

— Марко, держись крепче, парень! Когда-нибудь будешь хозяином в моем доме…

Волчиндольский подросток затрепетал. Соскочил с коляски, не в силах вымолвить ни слова. Кучер щелкнул кнутом, лошади взялись рысью. Скоро они скрылись за поворотом — там, где уже начинаются первые домишки Гоштаков. Марек поднял глаза на святого Яна из Непомук. Со стороны Волчиндола лик святого сиял чистой добротой. Мальчик побрел домой со смятением в сердце, повзрослевший сразу года на два, не меньше.

Сбор винограда начался в Волчиндоле в первых числах октября. У кого только был виноградник, пусть чахлый, — даже тот поражался количеству и сочности кистей. Вино, положим, получится не самое лучшее, но и не плохое. Как будто природа сжалилась над волчиндольцами и за то, что наказала их в прошлом году неурожаем, на сей раз вознаградила сторицей. Похоже на то, будто стали сбываться слова рождественской песни покойного органиста:

Будет винная река

и ручьи из молока…

Ручьев из молока еще нет, да и не будет никогда, однако Марек Габджа и впрямь не знает, куда девать избыток сусла. Бочек и кадок он натаскал полный подвал, винодельню заставил ими — и все мало. Он еще не такой оборотистый хозяин, каким показал себя его отец в изобильные годы, — тот всегда умел прямо из-под пресса продать то, что — он точно знал — не вместится в посуду. Впрочем, и Марек продал бы Гнату Кровососу из Сливницы, — тот уже запрашивал Кристину, когда приезжать; и Жадный Вол взял бы пять, а то и десять оковов. Но еще до того, как корчмарь приехал в Волчиндол, работник принес Мареку письмо от деда. Такое странное письмо, что даже кроткая Кристина стала смотреть на Жадного Вола как на обиралу.

«Милый Марек! — писал старик, — Вино не продавай! Скажи матери, пусть не зарится на деньги. Леший знает, что еще с ними получится. А я велел вычистить свой подвал. Пятьдесят оковов можно поместить у меня. Настают такие времена, что неладно держать имущество в одном месте. Как сможешь, прибеги ко мне. Но прежде узнай, сколько денег понадобится матери до рождества и сколько она кому должна. Да держись крепче, парень! Михал Габджа».

Через три дня в подвале под гордым домом на зеленомисской площади стояли шестьдесят оковов волчиндольского сусла. По обе стороны сводчатого подземелья, на новых дубовых подставках, сидели по три десятиоковных бочки со специальными приспособлениями для замедленного брожения вина и усердно трудились: бульк-клох-жвх! А Марек Габджа, расплатившись с тремя нанятыми работниками из Зеленой Мисы — все трое были хромые, потому что здоровых мужчин не осталось, — набавил им по гульдену в день против условленного и после этого отдал матери пять тысяч гульденов; а сам взялся за кровяно-красную работу.

Пока снимали черный виноград, прошло семь дней, а пока он, раздавленный, бродил в пяти больших чанах с отверстиями на боках и на доньях, пробежала вторая неделя. За это время Марек успел управиться с другими делами: отпрессовал мезгу по первому и по второму разу, потом залил отжатую мезгу водой и оставил бродить. И когда из винодельни выветрился сладковатый запах