Красное вино - Франтишек Гечко

как тугой канат, намоченный в соленом растворе. Такое у него расположение духа, что, если б не был хорошо воспитан, выругался бы последними словами. К счастью, Марек сдержан. Берет мотыгу, идет перекапывать последние ряды влажного глинозема на вершине Волчьих Кутов.

— Хозяйствуй, герой!

Так сказали татенька. Не могли они придумать слов лучше и мудрее. Все сказанное отцом — для Марека самое лучшее, самое умное. И он врубается в землю, как рудокоп в каменистую руду; согнувшись чуть ли не в три погибели — подымает, переворачивает почву. Уже четыре недели бьется он так один. После первой недели был весь словно избит, после второй — ослаб, после третьей отупел от усталости, зато за последнюю неделю в руки и в ноги, в хребет вошла сила. А слова отца: «Хозяйствуй, герой!» — еще умножили ее.

Марек странный мальчик: такой тоненький, что восьмилетнему впору, но высокий — ростом с восемнадцатилетнего; в действительности ему едва минуло четырнадцать. Сложить бы эти годы — вышел бы почти возраст отца. Герой — тот, кто умеет так сложить свои детские годы, чтоб получилась славная мужская сноровка — сноровка, одолевающая даже такую адскую работу, как перекапывание виноградников. И Марек Габджа, единственный из всех мальчишек Волчиндола, сумел так сделать. Только по этой причине Кристинины виноградники заново перекопаны, хотя они уже и вытянулись ввысь и обросли пышной листвой.

В ту минуту, когда Марек, упоенный собственным геройством, повесил на плечо обтертую мотыгу и собрался спускаться с вершины Волчьих Кутов в волчиндольскую расселину, — а было это на третий день после того, как отец уехал в Западный Город, — на перелазе со стороны блатницкого поля появился старый Михал Габджа. Лицо у него было не столько строгим, сколько, пожалуй, подернуто тенью скорби. Он с трудом произнес обычное «бог в помощь»; глаза внука впились в него, — такие колючие, какие старик и мог ожидать; но все же он не ожидал, что в Волчиндоле завелись такие порядки, когда деду даже на приветствие не отвечают.

В другое время старый Габджа взбесился бы до невменяемости. Но сегодня, когда он уже знал, что сын его Филип пал на итальянском фронте, — сегодня в суровом сердце этого зеленомищанина не оказалось места даже для малой доли гнева. Тем более — гнева на старшего внука. Ради него-то и сошел старик в Блатнице с поезда, возвращаясь из Сливницы. Урбана, отца Марека, старик встретил неприветливо, а проводил еще хуже. Но все же не настолько плохо, чтоб не послать в Волчиндол крупы и сала на два месяца, не забыв, конечно, передать при этом, что Кристину он не желает видеть, далее когда будет на смертном одре. Теперь он пытается завести разговор с ее сыном — и это у него неважно получается.

Они вместе спустились с Волчьих Кутов, не проронив ни слова. Даже жалко было смотреть на то, как старик, всегда такой гордый, недоступный, подлаживается к сопливому мальчишке: начал хвалить его работу. И это — счастье для деда, иначе внук не отворил бы сарай, в который Михал во что бы то ни стало хотел заглянуть, не показал бы его зияющую пустоту. Старик и в дом, пожалуй, вошел бы, да его никто не позвал. Он подумал немного и потащил Марека на Воловьи Хребты. На Воловьих Хребтах он глаз не мог оторвать от ухоженных деревьев, по большей части уже расцветших, любовался и виноградником, с могучей силой выгоняющим молодые побеги. Почти каждый молодой побег уже нес на себе будущий плод: завязь на завязи, прямо в глазах рябит! Земля в винограднике перекопана, как на клумбе.

— И все это ты один перекопал, Марко?

Грустью отозвался вопрос Михала Габджи. И это поколебало упорство мальчика. Внук ответил вопросом:

— А кто же еще? Татенька не могли.

Дед подошел к нему ближе. Неприятно было старику, что Марек так упорно смотрит в землю. Вид у него такой, будто сейчас взорвется: «Отстаньте от меня!»

— Малый, да ты герой! — вымолвил дед.

Слово «герой» прозвучало для Марека райской музыкой. Он поднял взор от земли; и лицо его покрылось румянцем. Оба признали его труд: отец и дед. А Марек из тех людей, которым за все труды ничего не надо, кроме признания. И вот он получил его. Язык Марека, до той минуты будто присохший к нёбу, вдруг развязался. Марек стал рассказывать, как работал и как думает работать дальше. И сердце деда смягчилось. Оно совсем уже слабое — слишком много гневной крови прошло через него… Пока дед с внуком добрались до дороги, что вьется под Долгой Пустошью от владений Болебруха к Чертовой Пасти, старик, потерявший всех сыновей и зятя, обдумал все как следует; и он сказал:

— Завтра приходи ко мне за коровой!

Марек даже испугался. А дед продолжал:

— Работник привезет тебе соломы и сена.

Мальчик совсем обалдел, смотрел теленком, а покраснел — ярче помидора. Но суждено ему было выслушать еще и такие слова:

— Покосы на Долинках — твои. Косить умеешь?

— Умею… — в полном одурении ответил Марек.

— А на Подолках посажены кукуруза и картошка. Посади там еще фасоль и дыни.

Чудеса, да и только, — такого еще не бывало в Волчиндоле! Сердце Марека бешено колотилось. Он чувствовал себя как во сне. Ум остановился, как часы, у которых лопнула пружина. И в минуту, когда он совсем потерял власть над собой, когда с него спал весь его суровый героизм, бросился мальчик деду на грудь. И слезы полились по худому лицу полузамученного ребенка, слишком рано впряженного в ярмо волчиндольской недоли.

Когда слова старого Михала воплотились в действие, когда в сарай на Волчьих Кутах вошла рогатая обитательница, а пустые чердаки над домом и сараем наполнились кормом — Волчиндол сообразил, что таким путем зеленомисский хозяин творит покаяние. Поступок, которого никто от него не ожидал — ни его старший сын, ни тем более сноха его Кристина, — внешне действительно носил успокоительный характер покаяния.

Однако каким бы несчастным ни был Михал Габджа, а раскаиваться он не умел совершенно. В толстые стенки его совести, даже не столько жестокой, сколько жесткой, еще не стучалось такое диво. Погиб его зять, Палуш Сливницкий, муж Иозефки. Без вести пропал сын Микулаш, — бог знает, где он, и жив ли… едва ли… А теперь погиб и Филип, младший, — надежда его, будущий хозяин в доме на зеленомисской площади. И это последнее — такой для старого Габджи страшный удар, что не помогут никакие слезные стоны. В таком хозяйстве, как его, никогда не было места мужским слезам. К чему они? Хватит тех, что проливают женщины. На то и бабы.