Красное вино - Франтишек Гечко

— Перекачивает! — кричит Эва навстречу ветру, вся горя.

Доктор высунул голову из-под полсти. Он продрог до костей. Сани резко свернули в сторону, стали подниматься в гору.

— Где мы? — покорно осведомился врач.

— На мосту! — ответила женщина и еще раз хлестнула жеребцов, которые вскачь понеслись к Чертовой Пасти.

Здесь уже не заблудишься. Это уже Волчиндол, заросший деревьями и кустами. Сейчас он набит снегом. Коням приходится брести по брюхо в снегу; они с трудом волочат за собой сани, будто это неуклюжий ящик. Кони работают, как машины, фыркая и отдуваясь. За Чертовой Пастью, в Черешневых и Новых Виноградниках снега нет, так же как в Старой и Молодой Роще. Там сады — ветер застревает в деревьях, Бараний Лоб преграждает ему путь. Весь снег, слетающий с Оленьих Склонов, Бараний Лоб задерживает на Конских Седлах, Воловьих Хребтах, а главным образом — на злополучных Волчьих Кутах. Это всего лишь малая часть Волчиндола, не больше десятой, но прошла целая вечность, пока сани пропахали гигантский занос перед домиком с красно-голубой каймой. Домик будто завяз в снегу. Окошки в комнате и в кухне светятся. Время позднее — часов десять. В такой час освещенные окна могут означать только несчастье. Голос несчастья доносится до дороги — хриплые, страшные звуки.

Марек с вечера слонялся по двору. Никто никогда не узнает, что пережил он с того времени, как прибежал с Оленьих Склонов. Если б не видел сам, как Болебруховы жеребцы спустились по-над Воловьими Хребтами проселком к Чертовой Пасти, — потерял бы рассудок. Надежда, что приедет доктор, придавала ему сил в борьбе со снегом. Дом полон женщин: кроме матери учителя, прибежала тетка Филомена, бабка Сливницкая, тетки Реброва, Райчинова, Апоштолова. С самого вечера все они делают одно и то же: в комнате утешают и обманывают Кристину, в кухне плачут, жалеют детей, и все дружно гонят Марека во двор разметать снег.

Марек работал и плакал. Временами заглядывал через застекленную кухонную дверь — дышат ли еще Мефодко с Магдаленкой? Раз забрел под комнатное окно, да ушел поскорей. Он был уверен, что этой ночью вымрет весь дом. Кирилко лежит в ногах поперек кровати, — он уже не кашляет, как собачка. Марек понял, что случилось, когда бабка Сливницкая осенила Кирилла крестом… Увидев это, тринадцатилетний мальчик едва добрел до забора, от горя вцепился зубами в дерево так, что десны поранил, сплюнул кровью. Счастье, что со стороны Бараньего Лба уже зазвенели бубенцы, подвешенные к хомутам Болебруховых коней. Марек оторвался от забора, бросился навстречу.

Сани подъехали к сарайчику. Доктор Дрбоглав мешком вывалился из кузова, поспешил в дом. Эва — следом за ним. Марек наклонился, ухватил ее руку, поцеловал, долго прижимая ее к губам, — Эва уж и дергала руку, но мальчик все не выпускал, будто твердо решил всю облить ее слезами.

— Какая вы добрая, тетенька…

Силы покинули Эву. Она свое сделала. И — не отняла руки.

— Я вас уж как-нибудь отблагодарю, когда вырасту! — с плачем обещал Марек.

Хозяйку Оленьих Склонов начал бить озноб. Он охватил ее в ту минуту, когда сын женщины, что была причиной всех ее горестей, благодарил ее за дело милосердия, которого она, строго говоря, не совершила. Совсем другое чувство гнало ее через сугробы. Не доброта — злоба. Злоба на того, кто сейчас, без сомнения, бесится, запертый в подвале, напившись до бесчувствия.

Марек выпустил руку Эвы, всхлипнул:

— А Кирилко наш уже по…мер…

Эва оцепенела. Последние остатки злобы оставили ее. Она уже ни на кого не сердится. Все нутро ее порвалось, вывернулось наизнанку. И из зияющей раны прощения хлынули слезы. Она пошатнулась, схватилась за стену. Марек провел ее в кухню, но сам вернулся к саням. Погладил коней — и ладонями ощутил, что они все в мыле. Тетка Болебрухова поднялась в его глазах на высшую ступень женской самоотверженности. Он выпряг жеребцов, увел в сарайчик и прикрыл теплыми попонами, что нашел в кузове, — хоть этим выразить свою благодарность. Была бы солома — обтер был лошадей; и в ясли подкинул бы — было бы что…

Когда вошел доктор, в кухне и комнате раздались жалобные причитания, подкрашенные надеждой; но плач сбежавшихся женщин — плохое подспорье для врача, тем более что он сразу понял: положение в доме куда злее, чем непогода на дворе.

Первым делом он выгнал всех женщин, оставив троих: мать учителя — в комнате, старую Сливницкую и Эву — в кухне. В душу уже полумертвой Кристины он влил порцию мужества — его хватит хотя бы на то время, пока он управится в кухне. Там дела были похуже. Кирилл уже похолодел, личико его было совсем синее. Напрасно старались женщины закрыть ему глаза — веки не слушались. И такой ужас виделся в этих мертвых глазах, что его с избытком хватило бы на весь Волчиндол. Доктор Дрбоглав — суровый человек, много он перевидал и пережил, не моргнув глазом. Но такого и он еще не видывал…

Мефодко лежит посередине кровати, беспомощно разевая рот, грудка у него, бедненького, раздувается, но воздуха вдохнуть уже не может, лишь изредка удается ему глотнуть… Страшно смотреть на задыхающегося ребенка; глаза вылезают из орбит и все, что есть розового в его личике, медленно, но неуклонно синеет. Тогда врач, — а иной раз и просто милосердный человек, — берет нож и погружает его в горло обреченного смерти… С шипением всасывает и выдувает воздух прорезанная трахея. И измученные легкие возвращаются к жизни, и сердце начинает работать… стоп, сердце! Мефодко уже не задыхается. Просто перестало стучать сердечко. Глазки у мальчика закрыты, на лице застыла гримаска, исполненная мира и блаженства.

С Магдаленкой возни было больше. Тоненькая, как тростиночка, девчушка пылала огнем. Она металась и свивалась на кровати маленькой змейкой. Она была уже достаточно велика и разумна, чтоб понять: теперь пришел ее черед. Дышала она еще сносно, но обеими руками отчаянно закрывала свое горлышко: в последнем уголке ясного сознания, еще не замутненного горячкой, у нее возникло представление: доктор, разрезавший горло Мефодке, — злодей. Мутными глазками Магдаленка и видит его таким — с мечом в руке. Но все выходит не так, доктор Дрбоглав уколол ее не мечом, а маленьким шприцем, и хотя на месте укола кровь не течет, как текла она из горла Мефодки, Магдаленка, обводя кухню широко раскрытыми глазами, крепко прижала то место ладошкой: все тоненькие дети, вытянувшиеся, как тростинки, очень цепко держатся за жизнь. И только это огромное стремление остаться в живых в конечном