Красное вино - Франтишек Гечко

Малыши не хотели, пришлось держать их и вливать странное питье силой. Борясь с Мареком и старухой, малыши совсем обессилели. Кашлять стали хрипло, будто хрюкали, лица у них посинели, глазки выкатились из орбит. Но через какое-то время они улеглись под перины и затихли. Лишь время от времени то один, то другой метнется в постели, откроет рот, будто зевая. Магдаленка выпила лекарство сама; она всегда была послушна.

В дверях появилась Кристина. Бледная от страха, она не понимала, почему не слышно больше малышей. Запах керосина ударил ей в нос.

— Что вы им дали? — в ужасе спросила она.

— Кипяченое вино с салом. И керосину малость…

— Господи!

Кристина бросилась к кровати, но рухнула на колени, не добежав. Боль скрутила ее в клубок. Мокушева с трудом увела ее в комнату.

— То дихтерит, цурка моя. Не бояй, бог буде помогати.

Понимала старая бабка — Кристина, у которой в любую минуту может развязаться мешок с новой жизнью, ничем в кухне не поможет. И чем больше будет она расстраиваться над больными детьми, тем хуже будет для нее.

Вскоре после этого Марек сломя голову бежал через сугробы к дому на Оленьих Склонах. Дорога, окаймленная кустами сирени, вся была заметена, оставалось пробиваться напрямик через виноградники. Единственно, что ободряло мальчика, — это дневной свет, хотя день уже клонился к вечеру. В такое время Болебруховы доги еще сидят на привязи, их спустят с цепи только с наступлением темноты. И тогда ни одна живая душа не проникнет к дому Большого Сильвестра. А Мареку надо попасть туда во что бы то ни стало. Он еще не совсем понимает, сколь многое зависит от просьбы, которую он должен передать Большому Сильвестру. От просьбы, какой еще не слыхивали в Волчиндоле.

Ветер свистит, будто взбесился, но Марек обливается потом. На нем фуражка — русская фуражка, которую он носит уже несколько зим, — да легкое пальтишко. И все же он взмок от бега и волнения. Никогда еще не бывал он в доме волчиндольского богача. Псы рвутся с цепей. Снега тут и в помине нет — земля голая, будто выметена метлой; все смело вниз, на Волчьи Куты. Дверь открыла Люцийка. От удивления разинула рот. Но Марек почти не видел ее. Не видел он никого из тех, кто не в силах помочь ему. Хотелось бы Мареку предстать перед самим Люцийкиным отцом, хотя тот ни разу еще не ответил улыбкой на приветствие мальчика, как то было в обычае у волчиндольцев. Хотелось бы Мареку высказать свою просьбу сразу, с ходу. Но отца Люцийки нет. Только ее мать вышла — и тотчас поняла, что в волчиндольской яме случилось нечто ужасное. Эва не любит Кристину, не любит и ее детей. Нет у нее оснований помогать Кристине в беде, скорее наоборот. Ведь Кристина повинна в том, что Сильвестр знает Эву не как жену — только как хозяйку.

И Эва смотрела на Марека безразличным взглядом — ни добрым, ни злым.

— Зачем пришел?.. Говори, а то дует!

— Наша мама и пана учителя матушка очень вас просят, не привезете ли к нам доктора: у Кирилки с Мефодкой и у Магдаленки дихтерит, а мама лежат… они ждут…

Так и не выговорил, чего ждет мать, — впился глазами в хозяйку, как звереныш, попавший в клетку. Но недолго выдерживал он взгляд Эвы, скоро потупился. Пусть лучше ударят его, лишь бы скорей поехали за доктором!

Эва содрогнулась. Прогнала Люцийку в комнаты, сама без слова направилась к подвалу. С каждым шагом что-то падало в ней. Никогда не слыхала она о таком жестоком нагромождении бед, о стольких несчастьях сразу в одном доме, о такой свирепой схватке нарождающейся жизни с Костлявой. У входа в подвал она сказала Мареку: «Погоди немного!» — и открыла двери. И тут в ней вспыхнула светлая искра милосердия, милосердная мысль: ведь если Кристина и виновата, то дети ее чисты, — столь же чисты, как и ее, Эвы, собственные дети. Она спустилась в подвал. Марек, у которого сердце колотилось, как у подсудимого, ожидающего приговора, прильнул ухом к двери. И услышал:

— Кристина Габджова очень просит тебя… слышишь, Сильвестр? — Голос Эвы скользит, словно веревка, смазанная салом.

— Чего ей надо? — глухо раздалось в ответ с почти искренней язвительностью.

— Трое детей у нее лежат в дифтерите, съезди за доктором! — сладким тоном пропела Эва.

— Что мне до ее детей! — совсем уже искренне ответил Сильвестр.

— А я думала, ты поедешь, коли Кристинка просит!

Эва уже плохо владела собой, имя Кристины она выговорила протяжно и слащаво.

— Иди ты к черту! — рявкнул Болебрух.

— Не знала я, что ты и на нее злишься, — парировала хозяйка, торопливо взбегая по лестнице.

В подвале что-то стукнуло, ударилось в бутылки, стоявшие в нише. Эва выбежала, захлопнула за собой дверь. И только сейчас заметила Марека — он стоял на морозе, дрожа от холода и ожидания. По крайней мере, так думала Эва. Она не подозревала, что мальчик слышал все.

— Скажи дома, за доктором сейчас поедем!

Марек пристыл к месту. Такой лживости он еще не встречал! Закрыв лицо ладонями, побрел он, плача, через двор к калитке. Эва долго смотрела ему вслед — и вдруг что-то переломилось у нее в душе. Повернувшись к дверям в подвал, она плотно закрыла их, заперла на большой ключ и вынула его. Этого ей показалось мало: подняв тяжелый железный брус, она заложила его в скобу, продела в петли патентованный замок и замкнула — словно навек. Так, чтоб никто не вышел из подвала, пока она не пожелает. Все это было похоже на бунт. Эва давно перестала бунтовать, убедившись, что на Оленьих Склонах бунты ни к чему не ведут, теперь же она увидела перед собой наконец ясную цель. Другими словами, Большой Сильвестр вместе с батраком, что помогал ему перекачивать вино, останутся в подвале до тех пор, пока дело не завершится.

Пока не завершится дело… Эва натянула на себя теплую одежду, сунула ноги в фетровые сапоги, надела шубу да еще укуталась в платок. Потом торопливо, с помощью коровницы, вывела коней, взнуздала, запрягла в сани, велев бросить в них медвежью полсть и теплые попоны для обеих лошадей. И когда уже ничего не осталось наказывать работнице — та уже все знала, знала и то, что подвал должен стоять запертым, пока сани с упрямой хозяйкой не вернутся из Сливницы, — тогда Эва уселась, хлестнула по застоявшимся лошадям и, наперегонки с ветром, вынеслась со двора. Она пустила коней не вниз по дороге, окаймленной сиренью, а проселком под Долгой Пустошью,