Красное вино - Франтишек Гечко

просыхают. Они покраснели от тихого плача, и едва Кристина успевает утереть передником соленую влагу, как она снова выступает из-под век. Кристина мелко нарезала свеклу и тоже бросила в горшок. Внутренность домика наполняется вкусным ароматом похлебки из потрохов Чем дольше похлебка кипит, тем сильнее дразнит детское обоняние. Близнецы и Магдаленка сидят у плиты на полу, держа на коленях пустые мисочки, — только налить! Глотая слюнки, ждут они так терпеливо, что больно смотреть на них. Смотреть на детей, обычно таких смешных в ожидании еды, сегодня для Кристины настоящее мучение. Только когда Марек разложил еду по мискам, когда дети стали дуть на полные ложки, жевать мясо, отрывая его от птичьих косточек — жадно, как молодые хищники, — только тогда успокоилась женщина. Даже хорошо, что так получилось. Было бы куда хуже, если б, пока они с Мареком занимались в доме странным почитателем лурдской божьей матери, воровка успела подняться с мешком на Волчьи Куты или удрать по дороге ниже Бараньего Лба. Теперь хоть дети досыта наедятся. Марек, давясь, обгладывает гусиную шейку, близнецы расправляются с крылышками, Магдаленка грызет ножку — наименее сытный кусок; поэтому Марек, справедливости ради, бросает ей в миску гусиный пупок. Близнецы же на заедку получают еще по половинке мозга. Кристине остается кожа с шейки да рассеченная надвое голова. Но она поест потом, когда уложит детей. Уже темно, им пора спать. Молитва звучит весело: сегодня она более сытая, более плотная, чем обычно, потому что читают ее сытые дети. Но равновесия ради снаружи доносится в комнату завывание снежной вьюги, — там настоящее светопреставление. Невольно пожалеешь тех, кто сейчас в пути. И хотя очень запутано все на этом свете, порадуешься, что у детей в домике с красно-голубой каймой есть пусть не жарко натопленная, но все же теплая комната. Да и мясо есть у них теперь на самые черные дни, — недели на две хватит. А там и март придет.

Мороз стоит трескучий, в винодельне холодно — можно даже не присаливать кур и гусей, и так не испортятся. Если б не мороз, их надо было бы залить жиром, а жира нет, — опять выгода. Да, если рассудить, воровской налет принес и добро. Самой-то себе Кристина признается, что вряд ли решилась бы взять нож да зарезать хоть одну из птиц. Она больше не плачет. Она почти рада, что так вышло. Если б не вьюга, что скулит за дверью, сейчас легла бы к детям. Дети уснули, а Кристина доедает прямо из горшка остатки похлебки, обгладывает уже обглоданные кости, шейные позвонки, высасывает из них все питательное. И подбрасывает дрова в печку. Слушает дыхание детей. Она счастлива, спокойна. На чердаке то затрещит стропило, то скрипнет балка, будто ломаются кости, — но в этих звуках нет ничего незнакомого. Всегда так стонут волчиндольские дома, когда на них обрушивается ветер.

Счастье, что Волчиндол — в яме: не надо бояться, что провалятся крыши под тяжестью снега. В Подгае, где росла Кристина, случалось и такое — не раз на крыши наметало целые сугробы, причем северный скат оставался голым, а на южном собирались горы снега. Кровля, не подпертая стропилами, ломалась, как скорлупа ореха под сапогом грузного прохожего. Нередко ночью приходилось лопатами сбрасывать снег с крыши.

Мукой, сметенной на дне ларя — этой горсточки как раз хватило, — Кристине удалось склеить статуэтку лурдской божьей матери, разлетевшуюся на пять кусков; закончив работу, Кристина помолилась на сон грядущий. Глина склеилась хорошо… Теперь, чтоб вьюга не разбила душу, уже потрясенную невзгодами дня, Кристина склеивает ее клеем «отченашей», связывает ее, как сноп свяслом, «богородицами». И не сразу она заметила, что в вое ветра появилось что-то человеческое — будто кто-то, очень несчастный и убогий, обреченный смерти, зовет на помощь…

Страх охватил Кристину. Бросилась в кровать, как была, одетая, только разулась, и натянула перину на голову. Холодно ей и страшно. Страх настолько заполнил ей душу, что Кристина боится шевельнуться. Надо бы задуть лампу, да в темноте станет еще страшнее. В ушах звенит оттого, как она прислушивается к вьюге. Она борется против страха молитвами. Лежа, вполголоса шепчет их, отсчитывая на пальцах обеих рук, как на четках.

Волчиндол проснулся утром по уши в снегу. Длинные сугробы, наметенные вдоль и поперек, совсем изменили его облик. Еще метет, но уже совсем слабо. Кристина и Марек расчищают дорожку от дверей к колодцу и к сарайчику. Садик и двор превратились в сплошной сугроб. Верхушки деревьев в саду сидят прямо на снегу. Просто удивительно, сколько его нападало. К калитке, где снегу намело выше всего, пробились часам к одиннадцати. Там пришлось прокапывать настоящий туннель. А дорога — почти голая! Воздух чист, далеко разносятся голоса. У часовни святого Урбана Штефан Негреши крикнул Филомене Эйгледьефковой, что со стороны Паршивой речки к Волчиндолу пробивается по снегу Зеленая Миса. Он уже ходил туда — за жандармами; и почту несет.

— А нам ничего нет? — окликнула его Кристина.

Негреши, не ответив, продолжал свой путь. Перед сугробом остановился, прикидывая, где легче перебраться, — и пошел прямо через снег. Калитка наполовину отворена — видна только ее верхняя часть, остальное завалено снегом, в котором Негреши пыхтит, как паровоз.

— Тут что-то лежит! — пробормотал он себе под нос, поднялся возле самой калитки, будто на камень, и наконец пробрался во владения Габджей.

— Дай лопату, Кристина, подсоблю Мареку. А ты иди-ка еду детям свари — курицу свари им.

Кристина подала Негреши лопату, но не ушла. Ждет.

— Нет вам ничего, не жди! — грубо крикнул Негреши и принялся за работу.

Когда уже Кристина оббила снег с сапог, когда дверь надежно закрылась за ней, Негреши сказал:

— Отец твой ранен, парень…

Он не прекратил работы, чтоб не видеть, как слезы выступили на глазах Марека.

— Ну, не очень тяжело ранен, сам письмо написал… в руку только… И в левую, видать, коли писать может…

Напрасно Негреши не загородил дороги Мареку. Вон он уже хлюпает носом под окном… Выбежала из дому Кристина. Услыхав печальное известие, оперлась о стену, ногтями зарылась в штукатурку. Но некогда ей вволю погоревать о муже — из-под снега, набившегося в полуотворенной калитке, Негреши вытаскивает мертвого человека.

— Сердешная, пришла за смертью в Волчиндол! — пробормотал он дрогнувшим голосом и перекрестился. — А в Зеленой Мисе ее со вчерашнего вечера ищут…

Кристина оторвалась от стены, кинулась к калитке. Села на снег возле мертвой старухи, гладит ее по засыпанному снегом, ледяному лицу. Замерзая, прабабушка свернулась клубочком… Придется ее ломать, чтобы в гроб уложить… В отместку за то, что жизнь ее не сломила, — это