Красное вино - Франтишек Гечко

Тот пропустил это мимо ушей. Сверля Кристину взглядом, он поблагодарил за доверие:

— Смиренная молитва бедных людей имеет ту же ценность, что и доброхотное даяние. — Тут он снова бухнулся на колени и так сжал ладони, что стало просто смешно. — Преклоните же колена и помолимся вкупе пред сим изображением преблагословеннейшей лурдской божьей матери, дабы предстательствовала она пред отцом небесным, прося у него мира. «Отче наш, иже еси на небеси…»

Пока богомолец молол языком, Марек мысленно ловил ниточки воспоминаний, связывал их одна с другой. И вот в самой середке сети мелькнул образ парня с ужасными язвами на ногах, что сидел на лестнице «Голгофы» в Святом Копчеке! Того самого парня, который потом лихо отплясывал в корчме со своей сообщницей! Марек со злостью сжал давило, пока проходимец бубнил свои молитвы, шепнул что-то матери. А Кристина уже готова была стать на колени — не из религиозного рвения, а просто для того, чтоб поскорее избавиться от непрошеного гостя. Теперь она страшно возмутилась. Взглянула сбоку на «богомольца» — и ясно вспомнила его.

— Убирайся вон! — вдруг громко крикнула она.

— …радуйся, Мария премилосердная… — без малейшего смущения продолжал обманщик. Он будто прирос к полу.

Кристину, взвинченную уже с утра, охватил прилив ярости, неожиданно придав ей энергию. Подскочив к мошеннику, она изо всех сил пнула его ногой в зад, — жулик ткнулся головой в сундук, и все, что стояло на сундуке, подпрыгнуло, задребезжало и повалилось друг на друга. Фигурка лурдской божьей матери опрокинулась прямо на голову жулика, который возился на полу, пытаясь встать, но всякий раз Марек сваливал его снова своим давилом. Мужик был не из сильных, но Марека легко мог одолеть, — и мальчик колотил его со страху. Тяжелое давило — опаснее оружие, любой мужчина, если он малый не промах, сумел бы убить им даже вола. Марек, правда, еще слаб, чтоб орудовать им по-мужски. Жулик схватил с полу статуэтку, сам повалился навзничь и вытянул над собой руку с лурдской божьей матерью, прикрывая голову. Марек побоялся ударить — ведь статуэтка освященная! Тогда почитатель преблагословеннейшей лурдской божьей матери вдруг сел и, не говоря худого слова, швырнул святое изображение мальчику в голову. Однако Марек был ловок и осторожен: он успел пригнуться и, пока «богомолец» поднимался, саданул ему по роже концом давила. Двойной треск раздался разом: разбилась статуэтка, ударившись об угол печки, и хрустнули зубы у «богомольца». Он зашатался, ошеломленный, из носа сразу потекла кровь, — и рухнул наземь, как подрубленный.

Марек не сразу заметил, что матери в комнате нет. Но вот со двора донесся ее испуганный крик — она звала сына. Ударив жулика ногой в зад, Кристина испугалась было, что теперь он набросится на них, и выбежала из дому — звать на помощь. Не успела она и рта раскрыть, как под самым ее носом из сарайчика выскочила какая-то баба с мешком на спине! Призыв на помощь так и застрял в горле Кристины: баба-то оказалась та самая, что попрошайничала в Святом Копчеке, а потом плясала с тем проходимцем, который залез к ним в дом! И Кристину осенило: пока ее сообщник смиренно молился перед изображением лурдской божьей матери, эта стерва резала в сарайчике кур и гусей!

Дети в кухне, услышав крик матери, расплакались, но Марек, не обращая на них внимания, кинулся во двор, И сразу понял, в чем дело. Мать звала на помощь, стоя в сугробе за колодцем. Выбежавшему Мареку она показала на тропинку вверх, к Волчьим Кутам, по которой улепетывала баба с мешком. Баба свалилась в снег, но живо поднялась и полезла дальше в гору.

— Кур и гусей утащила! Люди, помоги-иии-ите!

Из ближних домов выбежали на дорогу соседи и соседки. Матей Ребро, едва ступив к ним во двор, побежал по тропинке следом за Мареком; оба мальчика мчались вихрем, — ноги у них как на заказ сделаны для таких пробежек, от них не убежит никто в Волчиндоле. Прийти — пожалуйста, зато уж уйти не удастся!

Воровка, заметив преследователей, бросила мешок и ударилась наискось, через виноградники Панчухи и Эйгледьефки. Она спешила добраться до тропинки, выводившей на блатницкие поля, но запуталась в проволочных шпалерах на виноградниках Кукии. Там-то ее и догнали Марек с Матеем, отколотили палками, связали ей руки проволокой и погнали вниз, а чтоб она послушно шла, куда ее вели, ребята охаживали ее палками так, что искры из глаз сыпались. Пришлось воровке возвратиться прямо к брошенному мешку. Марек вскинул его на плечи и по весу определил, что здесь все пять обитателей сарайчика: три курицы и два гуся.

На дворе их уже поджидали староста и Негреши. Они стояли по бокам «богомольца», у которого опухло окровавленное лицо. Он вышел из дома — и попал прямо в руки к Негреши. Когда мальчики привели бабу, Негреши первым делом страшно выругался, потом все-таки развязал воровке руки. Хотел было бросить проволоку, да вовремя сообразил, что полицейская мера, придуманная Мареком и Матеем, и впрямь недурна, — и той же проволокой крепко связал обоих пройдох: левую руку бабы с правой рукой «богомольца».

Народу сбежалось много, и хотя метель разгулялась вовсю, никто не ощущал холода, кроме пойманных воришек. Как ни каялись они, как ни изображали святую невинность, — ни в одной паре глаз не зажегся огонек сочувствия к ним. А когда раскрыли мешок и выложили рядком зарезанных птиц — тут уж всякий, кто прибежал на зов Кристины, постарался стукнуть или пнуть ногой, оплевать или по меньшей мере как следует обругать воров. Мужчины взялись за «богомольца», женский пол — за его сообщницу. Пойманные молчали. Напрасно расспрашивал их староста, напрасно бранил Негреши. Они прикидывались, будто никогда раньше не видели друг друга; и только когда их вели к общинной винодельне, в сутолоке им удалось перекинуться несколькими словами на чужом языке, на котором в Сливнице говорят две самые видные группы населения: господа и воры[57].

Таковы дела в домике с красно-голубой каймой. Кроме детей, в нем и украсть-то нечего. Корова продана, свинья сдохла от рожи еще в осеннюю жару, кроликов съели перед рождеством, кур и гусей — после Нового года, а последние пять штук домашней птицы, оставленные на развод, лежат теперь на столе кверху лапками; торчат их худые ощипанные грудки, как перевернутые кораблики. В доме остались только люди — пятеро голодных людей… И пять убитых птиц.

Кристина, окруженная детьми, потрошит и ощипывает птиц. Вырезает гусиные потроха, промывает, кладет в горшок. Дети рады — на ужин будет мясо! — а глаза матери не