Красное вино - Франтишек Гечко

ясного отчета — зачем взяла Марека. Из страха, что ли? И немного — из строптивости: пусть знает старик, что есть у него внук, первый внук. И еще — для науки: пусть Марек послушает, о чем будут говорить; пусть видит, как унижается его мать. О, она с удовольствием стерпит все унижения. Минутами ей чудится, что они уже возвращаются — с мешком, полным муки, с горшочком сала. Но это видение сменяется представлением о том, как она кубарем скатывается на улицу с габджовского крыльца…

Хоть бы дверь открыли бабушка! Но они, верно, хворают, не могут выйти. Всю зиму не видать их было. Да и сидят бабушка всегда в задней кухне, там не слышно, когда стучат с улицы. У Габджей дверь открывает хозяин или хозяйка. Так и сейчас: скрипнула дверь верхней, родительской горницы, стариковские шаркающие шаги приближаются к парадному входу… Резко распахнулась дверь — резкость растворена в крови хозяина этого дома.

Женский и детский голоса разом проговорили хвалу господу Иисусу Христу; их заглушило резкое — будто волк оскалился на овечку, замутившую воду, — приветствие:

— А-а, явилась, вельможная пани!

Не знает Кристина — входить или повернуться спиной. Дрожит как осиновый лист. Слова не вымолвит. Стоя на ступеньке, смотрит сквозь слезы на свекра, ждет, когда он захлопнет дверь у нее перед носом. Но не настолько милостив Габджа, чтоб отпустить провинившихся с таким легким наказанием. Настежь распахнув дверь, он прислонился к стене: у него это равносильно приглашению войти. Вошли в сени, но на полдороге остановились как вкопанные: из кухни выплыла свекровь и бабка — сытая, дородная, как колода. Подбоченилась — видно, обрадовалась радостью хозяина кукурузы, поймавшего вора.

— Попрошайничать пришла? Иди проси у своей матери!

Кристина так и обомлела. Хватаясь за стены, кинулась к двери — скорее вон отсюда! Вон отсюда и — хоть под землю, в могилу на подгайском кладбище, где уже двадцать лет покоится та, что подарила ей жизнь… Марек тоже тянет за руку.

— Маменька, пойдем домой…

Но Михал Габджа строго одернул свое «седьмое искушение»:

— Верона! Ступай в кухню! И на глаза мне не показывайся!

Он открыл дверь и подтолкнул просителей в свою комнату. В жарко натопленном помещении висел табачный дым. Михал сел за стол — как судья; сноха с внуком остались стоять перед ним — как обвиняемые. С минуту он молча рассматривал их. Рассматривал пристально, будто изучая. Их главная, скрытая вина ему хорошо известна, теперь он ищет ее внешние проявления. И все взвешивает на весах своей совести. Он уже и приговор подписал; приговор этот не так уж суров, только надо сначала немного помучить жертвы. Пусть и они страдают, он достаточно страдал. Так просто он их из рук не выпустит. Он уже открыл было рот, чтоб обрушиться на сноху, — и вдруг заметил ее вздутый живот. Кто-то говорил ему, что сноха ходит тяжелая, но не знал он, что уже на сносях… И он велел ей сесть. Принялся за внука.

— А ну, парень, говори сейчас же, кто я тебе!

— Дедка, — удрученно выдавил из себя Марек.

— А коли дедка, почему обходишь стороной, не заглянешь никогда? Почему не здороваешься, как встретишь, а прикидываешься, будто не видишь? Что из тебя выйдет?

Марек покраснел как рак, он хотел бы провалиться сквозь землю. Он в полном замешательстве: и в школе его этому не учили, и дома не велели, — и не знает он, как теперь ответить. Само собой у него выговорилось:

— Не знаю…

На столе стояла миска с коржиками. Старый Габджа успел подметить, что мальчик глаз с нее не спускает. Дед взял миску, переставил на подоконник.

— Ну, так и я не знаю, как угощать.

Поступок деда только ожесточил Марека. Краска сошла с его щек, уступила место бледности. Еще раз он убедился, что нет сердца у деда. Пусть бы ругал — Марек ждал этого, он и подзатыльник бы снес — дед и на это имеет право, но он не должен был убирать коржики. Если дед теперь предложит ему — Марек не возьмет. Назло!

— За что вы его мучаете? — с горечью вступилась за сына мать. — Он-то виноват разве, что вы на нас гневаетесь?

Габджа оставляет в покое внука, вцепляется в сноху:

— И за дело гневаюсь! Принял тебя в дом, бедную, как церковная мышь, а ты, чем благодарной быть, подговорила сына бежать в волчиндольскую дыру… Хозяйкой хотела стать! А теперь вот, как жрать-то нечего, и ходишь, побираешься…

— Тата! — с плачем воскликнула Кристина. — Вот клянусь вам, коли что дадите, все будет только для детей вашего сына… Я к тому и не притронусь!

Марек скрипнул зубами. То, что он видит и слышит, так тяжело, что и не выразишь. Но старый Михал еще не кончил.

— Тогда б они были дети моего сына, когда бы жили здесь, в этом доме! — Старик постучал по столу костяшками пальцев. — И уж из этого дома моей снохе не пришлось бы ходить милостыню выпрашивать…

Мутные глаза у Габджи, злые. Кристина поднялась. Слезы высохли у нее на ресницах, — только в горле застрял ком, не проходит. Оттуда текут ее слезы прямо в сердце. Грудь ее, все еще молодая и сильная, выпрямилась в протесте. Но Кристина собрала последние силы для просьбы, какой еще не слыхивал этот старик:

— Господом богом молю вас, отец, дайте хоть немного отрубей… слышите, отрубей, которыми свиней кормите… — Тут молодая женщина взвыла, как зверь, попавший в капкан. — Ведь это и ваши дети!..

— Мои? — вне себя крикнул хозяин. — Я, что ли, подкинул их тебе в окно? Моими бы они были только в этом доме!

С этими словами вышел весь гнев из сердца Михала Габджи. Ведь он и сам мучается… Не знал он, что жена его старшего сына в такой беде — руки ему готова целовать за мешочек отрубей… Он понимает, что пересолил. И милосердное чувство охватывает его. Старый Габджа перевел дыхание, и только собрался загладить свою резкость, как старший внук, такой же упрямец, как и он сам, предупредил его: схватив мать за руку, он потащил ее вон.

— Пойдемте домой! Дедка ничего нам не дадут — скупые они!

Марек все испортил. Старик выскочил из-за стола, загородил им путь, шлепнул внука по губам.

— Чего деретесь? Вы меня кормите?

— Что ты сказал?! — Михал оторвал мальчика от Кристины и, тряся его изо всех сил, крикнул: — На колени! Проси прощения!

Марек встал на колени. Склонил голову в упорном молчании.

— Ну, будешь просить?!

Старый Габджа позеленел от злости. Если б не сноха — выдрал бы паршивца, шкуру бы с него спустил! Он уже