Красное вино - Франтишек Гечко

лари опустели, фасоль и горох съедены, картошка кончается, — дошли уже до того, что стали есть кормовую свеклу. Новому старосте удалось, правда, достать вагон подгнившей картошки да несколько мешков кукурузы — вот и все, чем он мог помочь деревне. Когда эти продукты распределили, Рафаэль Мордиа надолго запер дверь кооперативной лавочки и отдал ключи Апоштолу. Отдал он их ему, а не Большому Сильвестру, потому что оставалась еще слабая надежда — вдруг да пригодятся эти ключи, вдруг старосте удастся достать еще немного чего-нибудь, что можно есть…

Хуже всего, что деньги падают в цене. На них ничего не купишь. Правда, и продавать-то особенно нечего, да оно ведь всегда так бывает: когда денег много — покупать нечего, а как заведется что в лавках — так денег нет! К счастью, на свете всегда найдутся алчные твари, которые за большие деньги продают какие-то крохи. Но в Волчиндоле денег нет вовсе. О пособиях, которые получают жены за то, что их мужья воюют за императора и отечество, и говорить не стоит. Владельцы мельниц, — а их на Паршивой речке, от Сливницы и до Святого Копчека, двенадцать, — чуть не зеленеют от злости, увидев в руках женщин захватанные, рваные бумажки. С волчиндольскими женщинами мельники даже не разговаривают. Их интересует только то, что они принесли в корзинках, увернутых в платки. Оказывается, мукомольное ремесло порождает ненасытную жажду. Сначала за литр вина, — предварительно попробовав его, — мельники давали килограмм муки грубого помола. А то и ничего не давали — если им казалось, что вино сильно разбавлено. Теперь дают уже лишь половину…

Чтоб получить семь килограммов муки грубого помола, Кристина должна притащить на спине в Верхние Шенки четверть окова вина. Или отнести пол-окова в Блатницу, в обмен на восемь локтей холста, а потом уже обменять в Сливнице холст на пять килограммов сахара. Так она и перебивается с хлеба на воду. И рада еще, что не все вино продала: разбавляя водой, давала его, кипяченое, детям. После того как продала корову, Кристина долго не замечала, как блестят глазки у детей, особенно у близнецов. А они после завтрака всегда бывали слишком веселы и игривы, зато скоро уставали и делались вялыми. Потом привыкли, бедняжки, и теперь уже хорошо переносят завтрак, — только худеют, да щечки у них побледнели. Близнецы и Магдаленка сильно тянутся вверх. И вечно они голодны. Марек, тот готов гвозди глотать. Когда выпадет счастье добыть муки, Кристина стряпает локши; бросает на плиту по три лепешки сразу. Едва они подрумянятся с обеих сторон, дети уже хватают их: Марек с Магдаленкой — по целому, для близнецов мать ломает один пополам. Пока пекутся следующие три, дети ждут, жуя пустыми ртами, — это помогает им проглотить голодную слюну. А мать торопится, раскатывает тесто, бросает еще на плиту, но дети все съедают мгновенно, она за ними не угонится. Больно смотреть, как они хватают горячие лепешки прямо с плиты. Не успеют испечься — как уже съедены. И когда печь больше не из чего, голодные дети все еще смотрят — не наелись. Но что поделаешь, тесто кончилось! И на обед не осталось…

Иной раз Кристина пытается действовать благоразумно. Замесив вареную картошку с мукой, разделав тесто и нарезав на куски, она говорит:

— Ну, дети, помолитесь за святую Сытость!

Дети опрометью бросаются на колени возле сундука, усердно начинают молиться, перемалывать «отченаши» и «богородицы». Но едва их обоняния коснется аппетитный аромат печеного теста, как Магдаленка теряет выдержку: подстережет момент, когда Кристина подойдет к столу раскатывать следующую порцию, подбежит и схватит с плиты полусырую локшу… Перебрасывая в ладонях, вернется на место — и еще усерднее забормочет молитву. Близнецы начнут вырывать у нее, засовывать в рот — девочка отбивается, колотит братишек… И Кристина у плиты хватается за голову, не зная, плакать или наказывать детей. Видит — молитвы не помогают. Колотушки действуют куда сильнее. И всегда ей приходится сначала отшлепать детей, чтоб можно было накормить их. Пока дети ревут, она допечет коржи, польет их сахарной водицей — масла-то нет, — посыплет маком. Поставит локши на стол, поделит: близнецам по три, Магдалене пять, Мареку восемь. Себе — три, да и те отдаст детям. Сама тем сыта бывает, что смотрит, как дети едят. С нее хватает похлебки из брюквы, свеклы и картошки — и дум о том, как дотянуть до весны, до первых овощей и фруктов, когда сейчас еще только конец февраля.

Кристина немного ссутулилась. Плечи ей давят заботы, живот оттягивает еще одно дитя. Ходить ей трудно, ноги опухают, выступают на них синие вены, завязываются на лодыжках узелками величиной с орех.

Почти во всех волчиндольских домишках женщины, прочитав молитвы, просительно добавляют:

— От мора, голода и войны…

И стайки голодных детей подхватывают тоненькими голосками:

— …избави нас, господи!

Война и голод уже наступили. Волчиндол, как может, борется с ними. Ему повезло: третье несчастье — мор — еще не обрушилось на эту трещину в теле земли. Значит, осталась еще крошечная надежда, щепотка соли жизни меж пальцев… Сыплется она понемножку с молитв, с дум о том, что будет завтра. Быть может, в один из грядущих дней яблоком свалится с дерева мир… Стукнется о высохшую, окровавленную землю этот сладкий плод…

А пока остаются лишь молитвы — долгие, утомительные. И песни — по большей части великопостные. В них еще чувствуется сила, хотя и печальны они и безнадежны. Зато напоминают они людям, что испокон веков бывали на белом свете лихие и тяжкие времена, похлестче тех, в которые довелось им жить. Песни свидетельствуют, что и раньше гуляло по земле горе горькое. Ведь Волчиндол полон воспоминаний о турецком иге. Есть у него страшные предания, жалостливые песни, есть и тайные ходы, прорытые в откосах и холмах, ведущие в пещеры. Роя погреба, волчиндольцы не раз натыкались на следы очагов, иной раз находили глиняные горшки, даже кости человеческие: когда-то погибла под землей целая семья…

Этим и утешается Волчиндол. Рад хоть тому, что сегодня не нужно ему забираться под землю… и не надо тужить по детям, угнанным в турецкую неволю. И слаще кажется жизнь, как споешь старинную песню:

Турки Катаринку

в телегу швырнули,

Томаша к телеге

сзади прихлестнули.

После скудного ужина споет волчиндольская мать своим детям все двадцать четыре куплета этой песни. Детишки поплачут, да от слез крепче уснут. А измученная мать будет петь дальше, баюкая уже саму себя:

В кудрях твоих черных

мыши свили гнезда,

а из глаз, из черных,

змеи