Красное вино - Франтишек Гечко

наполнил — да поставил наземь. Вместо четверти, видно, нужно ему держать в руках что-то тяжелое, пряное. Он поднимает Филомену и несет ее через полутемную винодельню, не обращая внимания на сопротивление глубоко изумленной женщины. Петар силен, как бык. Он поднял бы, пожалуй, и бочку с вином. Усадив Филомену на постель, он разжимает руки. Стоило ему захотеть — и из его рук не вырвалась бы ни одна живая душа… Филомене убежать бы — она ведь свободна; Петар сидит рядом, молчит. Но женщина не уходит. И даже кладет голову ему на плечи. Она вся дрожит во власти какого-то дурмана.

Он гладит ее по голове, по плечам, обвивает рукой ее стан. Прикосновения его нежны, легки как пух. Невиданную сладость испытывает Филомена, когда он дотронулся до ее груди… Лампа гаснет — горючее кончилось, только фитиль коптит еще красным угольком. Порывисто, страстно сжала Филомена ладонями лицо Иванича, притянула к губам:

— Делай со мной что хочешь!

Он говорит ей что-то, что-то очень хорошее и ласковое, но Филомена уже не понимает слов, они сливаются, и голос его звучит свадебной музыкой. Никогда она не слышала такого… И сердце ее стучит в такт этой музыке: бух, бух, бух…

Под утро, когда в окна винодельни стало просачиваться свежее молоко нового дня, Петар Иванич проводил Филомену через кухню до самой двери в комнату. Долго шли они. Много было остановок на этом коротком пути. И в последующие ночи, когда дети заснут и погаснут огни, удерживал дыхание Петар Иванич, чтоб не упустить ни звука. И когда слышал, как отворялась дверь из комнаты в кухню, — выходил из винодельни и приближался к входной двери дома. Там, положив руку на скобу, ждал, пока с другой стороны не ляжет на нее рука его милой. Они вместе открывали последнюю разделяющую их дверь и вместе тихонько закрывали ее.

При свете дня лишь было видно, как оба похорошели, помолодели. Дом и хозяйство были для них теперь исполнены спокойствия и мира. Все, что было в них непреходящего и правдивого, — переливалось от одного к другому. Они не думали о грехе. Любовь, соединившая их, не знает греха. Да если и было что-нибудь грешное в их поступках — оно не тяготило их совесть. Оно тяжко ложилось на черный и кровавый счет войны. Война вырвала их из объятий прежней любви, и война же связала их воедино. Ей и отвечать за все свои подлости! Откуда было этим людям, здоровым и крепким, как железо, — откуда было взять им силы для сопротивления, когда их свел беспощадный, сильнейший из законов, повелевающих миром? Нет ничего сильнее этого закона! Если же и существуют законишки, отрицающие этот, то они просто смешны. Их можно бы принимать всерьез тогда лишь, когда б они были поддержаны несокрушимой силой, способной покончить с войнами. Тогда эти законишки не противоречили бы основному закону несчастного человечества. А так — грош им цена!

Рассуждать-то легко!

Надо знать, что почти все волчиндольские дети родятся в июне. Это значит, что около сретенья волчиндольские матери чувствуют первое движение дитяти: под сердцем. И с того дня ходят они горделивые, как королевы. Но Филомена Эйгледьефкова не гордится. Она живет в постоянном ощущении какой-то полувины, и это ощущение лишает ее почти всей женской гордости, не вместе с тем нисколько не давит ее совесть женским позором. Филомена дерзка и за словом в карман не лезет: строптиво отшвырнула она строгое внушение настоятеля. Но на сретенье пришел Негреши, долго вилял вокруг да около — и вина пробовал, и галушек поел, — пока отважился сумку открыть. Сказал:

— Не сердись, Филомена, да только Оливер-то ведь жив!

И лишь после этого подал ей письмо.

Филомена в ужасе опустилась на стул, широко раскрыв глаза. Хотела читать — и не могла: букв не разберет, мельтешат на бумаге, как муравьи. А в животе, уже большом, вздувшемся, шевельнулся ребенок…

— Дай прочту!

Негреши взял письмо у нее из рук, откашлялся:

— «Дорогая жена! Сто тысяч раз тебе кланяюсь, и Веронке, и Иожку, и Филоменке, и Оливерку. Я в плену у русских. Живу хорошо. Работаю тут у одной хозяйки…»

— Боже милостивый, он жив! — простонала Филомена.

Дети запрыгали от радости. Петар Иванич тихо вышел.

Все пошло кругом перед глазами Филомены. А дети льнут к ней, и глазенки их горят, как звездочки. Не могла Филомена выдержать в комнате. Все гонит ее вон — особенно укоризненный, проницательный взгляд двенадцатилетней Веронки. Побрела в хлев. Петар Иванич сидел там на постели, — ни грустен, ни весел. Филомена закрыла дверь изнутри, бросилась к нему в объятия. Глаза ее — как два неиссякаемых источника.

— Убьет он меня, когда вернется!

Пленный гладил несчастную женщину по голове, по плечам, целовал мокрое лицо, обнимал ее, обессиленную. Она плакала у него на груди. Петар Иванич утешал ее, как умел, по-солдатски:

— Не убьет. Зачем убивать? Рад будет, что еще один сын есть… Может, и он оставит в России такого же…

Филомена перестала плакать. Гневно вырвалась из объятий серба и выпрямившись, в глубоком отчаянии пробормотала:

— А, будь что будет!

Однако жизнь — хоть извивается она от боли на войне, истекает кровью в окопах, мрет в военных госпиталях, а все же не хочет и не может прекратиться, — жизнь не очень-то любит, когда в семейные гнезда подкладывают кукушат. Жизнь жестка, как железо. Она без зазрения совести укладывает на брачные ложа Филомен, переполненных жаркой человечьей любовью. Но есть на свете еще нечто более жесткое: закон нравственности, отличающий человека от животного. И острой занозой торчит в совести Филомены заповедь о чистоте супружеского ложа. Стоит она на пороге хлева, придавленная двойным бременем: жизнью, что не может прекратиться, и законом нравственности, который не прощает.

Любовь возрождает, труд поддерживает жизнь на земле. А закон нравственности очищает ее, чтоб не сопрела от внутреннего жара, не сгнила в навозной куче мирской.

УБЛЮДОК

За исключением того, что вернули с фронта Венделина Бабинского, в ту зиму в Волчиндоле не произошло ничего хорошего. Разве только то еще, что Шимон Панчуха с большой неохотой слез с кресла старосты, которое, тоже без всякой охоты, занял Бабинский. Но времена пошли до того скверные, что людям стало уже безразлично, кто у них ходит в старостах. Тот, кто перестал им быть, вредить уже не в силах, а тот, кто стал им, — не в силах быть полезным. Теперь уже не пастухи распоряжаются волчиндольским стадом. Судьбу его взял в руки куда более могучий владыка — голод! Мешки с мукой и