Красное вино - Франтишек Гечко

под нос — подслащивал работу, насвистывая сквозь зубы, — подсаливал ее. Тогда забывалось, что он в плену; Тогда он переносился в сливовые сады и пышные виноградники своей Сербии. За обедом бывал разговорчив, шутил с детьми Филомены, а они, особенно младшие, так и вешались ему на шею. С Филоменой он вел степенные хозяйственные разговоры. Ел он с таким аппетитом, что мог служить примером. Вот только вечерами, когда засыпали дети, замыкался в себе Иванич. Курил, если был табак, или так сидел в кухне, уронив на ладони голову, согнувшись пополам. Тогда одно лишь тело его оставалось в Волчиндоле — мысль гостила у жены, у детей. Он все постукивал себя по лбу пальцами, начиная с большого и кончая мизинцем, — считал детей; беззвучно шевелил ртом, прикрытым мощными усами, — называл их по имени, чтоб не забыть. Домой писал каждую неделю, и уже три раза получал весточку от семьи, но ничего толком не узнал: всякий раз было написано только, что любимые его здоровы и живут хорошо! От этого тяжелее всего делалось Иваничу. Он знал: вот так же, о том, что здоровы и живут хорошо, пишут из дому всем пленным. Даже если б Сербия провалилась в тартарары, оттуда приходили бы все те же письма: «Здоровы, живем хорошо!» Иванич чувствовал облегчение, когда Филомена желала ему доброй ночи, и он уходил в хлев, где всегда спал. Филомена три раза предлагала устроить ему постель в винодельне, где с весны до осени ночевал и Оливер, но Иванич всякий раз скорбно усмехался и махал рукой, не отвечая.

Сначала Филомена, сама не понимая отчего, распрямлялась при нем во весь свой немалый рост. Сладко ей было в его присутствии. Что-то сильное, надежное, знойное тянуло ее к нему. Ей нравился его голос, низкий, как звук самой толстой трубы в органе зеленомисского костела. Не раз на самом донышке ее сознания мелькала мысль — как красиво звучали бы их голоса вместе: его гортанный глухой — с ее грудным и чистым… Но такие мысли только зря голову мутят.

Потом Филомена целый месяц сердилась на Петара. Причин к тому не было: работал он как вол. Для этого ей и дали его — не для чего другого. Однако быть с ним изо дня в день, смотреть на него, видеть его силу — это ведь не просто. В родительском доме, в Блатнице, Филомена росла с тремя братьями, и братской привязанностью сыта на всю жизнь. Четвертый брат ей вовсе ни к чему. Лишь позднее Филомена простила Петару то, чего он не сделал, когда она, полная смятения, подметила его, брошенный украдкой, взгляд. Что было в этом взгляде — она не успела разобрать, потому что именно в тот день Негреши сообщил ей, что Оливер, вероятно, все-таки жив, поскольку нотариус получил какие-то бумаги, которые его здорово разозлили. То ли дезертировал Оливер, то ли что… Эта весть глубоко потрясла Филомену. Она бросилась к нотариусу, но тот, лишь взглянув на нее, заметил ядовито:

— Он еще хуже, чем мертвый…

Три раза приходили по ночам жандармы, перерывали весь дом. Филомена показала им извещение, что муж ее пал за императора и отечество, но они ничего не слушали и всерьез утверждали, что получили приказ схватить его, даже мертвого. За этими кошмарными делами Филомена почти забыла, что в доме ее живет некий Петар Иванич.

Прошло лето, и все утихло. Мертвый Оливер даже во сне не являлся Филомене. А работы у нее всегда по горло, и нечего удивляться, что некогда ей было пугать саму себя. Она чувствовала обиду. Так много пришлось пережить ей и тогда, когда был жив Оливер, — ведь он частенько бивал ее, и теперь — когда он погиб; но она любила его таким, каким он был, любила, даже несмотря на то, что его назвали хуже, чем мертвым; впрочем, это уже выходило за пределы ее понимания. К счастью, Филомена была не из тех женщин, что бьются над вопросами, глубину которых они постичь не в состоянии. И нет у нее ни малейшего интереса к загробному миру. Все физические тела, словно бы высеченные из крупнозернистого камня, олицетворяющие изобилие, так и тянутся к живой жизни. Филомена похожа на пышную виноградную лозу: все, что возникло из ее корня, что растет вверх и, раскидывается в стороны, невольно клонилось в поисках прочной опоры. А опоры-то и не было.

Петар Иванич мог бы стать такой опорой, и обвились бы вокруг него побеги Филомены, увешанные сочными гроздьями. Петар Иванич — как кол из ствола акации. Немолодой уже, зато ядреный и крепкий, но кто же вобьет его к ее корням? Ведь и его вырвала война из другой земли, где так же широко разрослись корни другого куста… Кончится война, и он вернется туда. Его долг — поддерживать собственные побеги, которые теперь бессильно лежат на земле где-то в деревне под Смедеревом…

Петар Иванич давит виноград. Он все-таки перенес в винодельню свой топчан, сбитый из досок и устланный листьями орешника. На этот топчан он укладывается, набив полный пресс мезгой и закрутив до отказа рычаг. Но вообще Петар спит мало — чаще просто сидит на постели и предается раздумью, потягивая вино. По вечерам ему помогает Филомена. Королевой стоит она на раме пресса, давилом ровняет мезгу в прессовой корзине. Филомена очень любит расспрашивать Петара. Она уже много узнала от него о том, как жилось ему в Сербии. Он во всем ей исповедался. А она — ему. И все-таки она просит его рассказывать еще и еще — особенно о том, как он бился с волками. Быть может, от этих схваток стал он такой сильный: сам как волк! Смотреть, как он рассекает топором туго спрессованный брус жома, вынутый из прессовой корзины, — сердце радуется. Тяжелый топор в его руках — будто легкий ножичек. И он не отделяет друг от друга половины бруса — берет их в руки целиком, как комья слежавшейся земли. На это был способен один лишь Венделин Бабинский, да и то когда был помоложе. У Филомены загорается кровь при виде такой великолепной работы. Уходить не хочется — так приятно смотреть. Да и выпить с ним одно удовольствие. Малага уже отстоялась, хотя еще и не вполне готова. Скоро придет время, когда она будет пламенем разливаться по жилам, зажжет огоньки в глазах.

Полночь минула, Негреши давно прокричал час ночи. И лампа, подвешенная на стене, постепенно гаснет. Только глаза блестят. И чем дальше — тем меньше они видят. Петар Иванич снес в подвал уже две четверти сусла, и третью