Красное вино - Франтишек Гечко

Начало смеркаться. Местами железные полозья саней скребли по голой земле, но чаще кони по брюхо вязли в снегу; сани кидало с боку на бок. Мороз щипал за нос, от него смерзлись волоски в ноздрях; изо рта вместе с дыханием вырывались облачка пара.

Никогда еще Эва не пыталась порвать заскорузлые волчиндольские порядки или оббить камень с сердца своего мужа, которым оно обросло со всех сторон, как панцирем. Всякий раз, сопротивляясь ему, она сдавалась, не достигнув цели. Всегда ее подавляла тяжесть его богатства, того самого, что когда-то подняло ее над зеленомисской жизнью, усадило за парадный стол в доме, что стоит высоко на Оленьих Склонах, господствуя над Волчиндолом. Теперь Эва живет для своих детей и для большого хозяйства. Она уже забыла, что делается с человеком, когда все внутри у него взволнуется от ощущения счастья. Погасли угольки в костре — и даже нет больше воли раздувать их при таком ледяном супруге, каким стал Сильвестр. Он начал остывать, как только в Волчиндоле появились Габджи, и с тех пор успел превратиться в ледышку. Стоит заглянуть в глаза этому человеку — и становится холодно. Но Эва жалеет его. Она до того дошла, что считает его больным, страдающим медленным и неумолимым замерзанием. В душе и сердце Эвы бушует вьюга — такая же, как та, что свистит сейчас вокруг нее. И Эва пускает коней в галоп. Сейчас у нее есть заманчивая цель — показать себя мужу! Показать себя в том, на что сам он не способен. Была у него единственная в жизни возможность такой услугой смягчить ту, о которой он не забывал ни на минуту… И теперь она покажет ему — она, его жена Эва, — что, хотя и страдает по милости той, попавшей в беду, но именно она принесет жертву искупления. Она, а не он!

Мысли Эвы вяжутся в тугие узлы; а дело-то таково, что стоит содержимому женского сердца перелиться в душу и смешаться с разумом — и тогда достаточно слабого толчка, чтоб поступки женщины возвысились до подвига. Таким толчком была для Эвы поездка в Сливницу.

По хорошей дороге для мужчины — это пустяк. По скверной — трудное дело. Но для женщины, да еще в час, когда спускается тьма, а дорога занесена и не распознать, где бежит она через море пашен, покрытых снегом, — для женщины это подвиг. Счастье, что вороные жеребцы, стремительные, как ветер, не слушаются Эву, не сворачивают с дороги. Они уже покрылись потом, непрестанно перескакивая через сугробы. И когда их остановили перед домом старого доктора Дрбоглава и забыли прикрыть попонами, то, будь у них разум, они, верно, подумали бы, что нет на свете большего мучителя, чем женщина, когда она берется за вожжи.

Такая мысль, видимо, мелькнула и в голове доктора Дрбоглава. Почесав в затылке, он переступил с ноги на ногу, но Эва, неумолимая, стояла перед ним, пронзая его таким победным взглядом, что доктор сник, разбитый наголову. Был бы на ее месте здоровый мужик, способный на все, даже на убийство, — доктор поругался бы с ним. Но воле этой женщины, которую он знал кроткой, податливой, мягкой, как тесто, созданной для того, чтобы подчиняться другим, — ее воле он не мог противиться. И он понял, что страшные дела творятся в Волчиндоле, если они до такой степени вывернули наизнанку самую богатую из волчиндольских крестьянок. Эва даже притопнула от нетерпения, и с ног ее осыпался мокрый снег: ей показалось, что доктор недостаточно проворно собирает свои инструменты.

— Дифтерия, говоришь? Или роды? — озабоченно переспросил он.

— То и другое! — сердито бросила Эва.

Она первой выбежала к саням, вынула медвежью полсть, укрыла ею доктора, — быстрая и ловкая, как ласка.

Стегнула коней — помчались, как ветер. Доктор трясся в кузове. За городом, на дороге к Зеленой Мисе, пересеченной частыми заносами, ему стало казаться, что он катается на головоломных американских горах в венском Пратере[58]. Поди угадай, чем кончится эта ночь! За все сорок лет своей практики не бывал он еще в такой переделке. А сколько наездился по ночам к больным!

— Почему не приехал Сильвестр? — крикнул он.

Эва не ответила, только коней хлестнула.

— Мог работника послать! — еще громче прокричал доктор.

Но ответил ему один лишь ветер да звон бубенцов на сбруе.

Ветер был настолько резок, что доктор почел за благо не открывать больше рта. Тем более что прикрыть рот заставило его и опасение: в порядке ли рассудок этой женщины, которой он доверил свою жизнь? Доктор многое перевидал и мало чего боялся, однако при виде безумного брадобрея или сумасшедшего кучера сердце его сжималось, будто пряталось в ореховую скорлупу. Он как можно шире расставил ноги, упершись в боковины саней, голову обвернул медвежьей полстью, руками вцепился в сиденье. И вспомнил: один раз он уже мчался вот так же в Волчиндол, тогда за ним заехала габджовская прабабушка. Но тогда был день, и дорога чистая, и вожжи держал в руках мужчина — Урбан Габджа. Только скорость, с какой ехали тогда и сейчас, пожалуй, одинакова. У доктора такое ощущение, как будто его похитили разбойники…

Когда метет снег, в сливницких полях не бывает темно. Даже фонаря не нужно. Плохо то, что при дороге нет деревьев. Кучеру, особенно неопытному, трудно ориентироваться. Эва спохватилась слишком поздно, когда сани затряслись по бороздам пашни. Тогда она, скрипнув зубами, бросила вожжи — кони, мол, умнее… Они выбрались на дорогу уже у самого распятия, и только тогда поняла Эва, какого крюка они дали. Могли бы уже быть на мосту через Паршивую речку, если б пустила коней по воле да погоняла бы их прямо против ветра, что дует со стороны Святого Копчека. Но какая женщина обратит внимание на такие пустяки? Во всяком случае, не Эва. У нее впереди большая цель. Задумала она загладить чужие грехи. Они присосались к ней, как пиявки, за последние десять лет живого места на ней не оставили, она же покорно отдавала им свое тело. Теперь она взбунтовалась.

Когда выбрались с поля на дорогу, Эва вдруг поняла, что сама была виновата: позволила оторвать себя от Рябого Оливера. Да, только сейчас ей до конца стало ясно, почему он так враждовал с ее мужем. Не годится ни обманывать, ни выходить замуж за обманутого. И Эва встала во весь рост, взмахнула над головой кнутом, погнала лошадей, стоя в санях. Она уже не чувствовала холода ни в руках, ни в лице. Твердая стала, какой никогда не была. Раскисла