Красное вино - Франтишек Гечко

счете решает — подействует ли инъекция; а она начинает действовать — сначала медленно, потом все скорей и заметней. Прежде всего лекарство вступило в борьбу с температурой — прошел час, пока жар спал; сразу после этого очистилось горло. Дыхание девочки стало правильным. И она, изнуренная страданием, заснула животворным сном.

Кристине не вынести больших мучений, чем те, что уже свалились на нее. Она как сосуд, полный страданий — своих, женских страданий. И сосуд этот переливается через край. Невозможно влить в него еще и муки детей. В этом невыразимое счастье для Кристины: если б довелось ей хлебнуть еще и того напитка, что разлился по кухне, — сошла бы с ума. А сейчас, хоть бы рушился мир, — Кристине все равно. Она борется с прибоем: едва схлынет одна волна, как уже надо собирать силы, чтобы одолеть напор следующей. И так — волна за волной, одна другой выше, одна другой страшнее — до невозможного. Почему это так — разумом не постичь, криком не выкричать; это — таинство жизни. Таинство, подобное таинству смерти. За завесами обеих — покой. Так же — как бывает мир после войны, тишина после бури и после ночи день.

К сожалению, доктору Дрбоглаву приходится обратиться к щипцам. Раз пять уже брал он их в руки, да все откладывал. Между тем он велел вынести мертвых близнецов в винодельню. Там, на кадушке, перевернутой вверх дном, положили рядышком братиков. Марека невозможно было оторвать от них. Еле-еле утащил его доктор в кухню, сделал ему укол — и тотчас вышел. Метель утихала. Все в мире постепенно успокаивалось. В кухне бабка Сливницкая щелкала четками, шепча молитвы; ничего другого и не оставалось. Эва сидела бледная и, хотя в кухне было тепло, стучала зубами. Доктор велел вскипятить разбавленного вина и ругательски обругал Сильвестра: зачем позволил Эве сделать то, что она сделала. Чудак! Будто мог помешать Сильвестр Эве, когда она заперла его в подвале. Между тем, если б за доктором, поехал сам Болебрух, ему было бы меньше хлопот: уже дважды у Эвы было воспаление легких. И похоже, что будет в третий раз. Бог троицу любит, — впрочем, полно, любит ли?

Из комнаты позвала акушерка. Доктор уже взял щипцы, но тут перед домом раздались резкие шаги, со стуком распахнулась входная дверь, и в кухне взвился пронзительный вскрик Эвы. Перепуганная хозяйка Оленьих Склонов вбежала в комнату. За ней на пороге появилась высокая темная фигура: тощий, злобный и пьяный мужик — Болебрух! Доктор хватил его щипцами по голове и вытеснил вон — через кухню, во двор, борясь с ним, как огромный сенбернар с борзой. Запер дверь на ключ, вымыл руки и сунул щипцы в кипящую воду. Подождал немного, потом с ворчанием выгнал всех женщин из комнаты, велев им тихонько молиться, — другим способом их не удержишь в кухне.

То, что творилось той ночью на Волчьих Кутах, перешло все границы. Будто все несчастья мира назначили себе здесь свидание.

Адам Габджа родился в три часа ночи — бездыханный. Но в половине четвертого вспотевший врач положил к Кристине живое дитя.

Родильница, едва опорожнив сосуд с собственными муками, тотчас непроизвольно подставила его под струю смерти, бьющую в винодельне. Только отпустило ее одно, как схватило другое, равное по силе.

— Покажите мне детей! Видно, померли маленькие мои!.. — в отчаянии кричала она, рвала на себе волосы, с отвращением отворачивалась от новорожденного.

Лучше было бы нанести ей удар сейчас, пока она как бы оглушено. Но у какого врача достанет мужества вонзить нож прямо в сердце человеку, которого только что с такими трудами провел над страшной пропастью! Всему свое время. Вот когда родильница подкрепится сном…

— Дети спят. Уснули. И тебе надо, Кристинка…

Хоть несколько часов пусть будет счастлива!

Выпив горячего вина с водой, доктор Дрбоглав подремал немного за столом в кухне; но едва начало светать, как его разбудило прерывистое дыхание Эвы. Она сидела у плиты, съежившись комочком, и глаза ее блестели. Доктор послушал, как она дышит, но сначала пошел к Магдаленке.

— Девчушка-то в порядке, — пробурчал он по-медвежьи про себя. — А вот со взрослой беда…

Он разбудил Марека; тот, одетый, прилег в ногах кровати, свернувшись клубком.

— Запряги коней, сынок, отвезешь тетку Эву и меня на Оленьи Склоны.

А когда Марек уже выходил из дому, сказал ему еще:

— Сестричка твоя будет проситься на пол. Три дня не пускай ее с кровати, не то помрет.

Эву вывели во двор, укутали медвежьей полстью, ноги прикрыли попонами, Доктор уселся рядом с ней. Метель совсем улеглась, ветер стих. Марек повел коней прямо в наметенный снег. Это были выносливые кони породы «нониус», на высоких ногах, — они пропахивали снег, как плуг — землю. Самая тяжелая дорога была за Бараньим Лбом, ниже она была свободна от снега, а через Чертову Пасть и ехать было не надо, не надо было пересекать и Черешневые Виноградники: рядом простирались покосы Сливницкого, с них совсем смело снег, а оттуда можно было выбраться на проселок, что идет под Долгой Пустошью, прямо к дому Сильвестра. Поднявшись на Оленьи Склоны, сани снова заскрежетали полозьями по голой щебнистой земле: весь снег отсюда сдуло на Волчьи Куты.

Во дворе богача не сразу удалось вылезти из саней — прежде нужно было дождаться, пока прибежит из хлева работник: псы яростно скакали вокруг саней, сверкая налитыми кровью глазами, — так бы и набросились! Работник долго возился, пока защелкнул замок цепи на толстых кожаных ошейниках.

Юный кучер первым соскочил с саней.

— Теперь ступай домой, паренек, — велел ему доктор. — Да не падай духом, что бы ни случилось! Ну, не плачь, подай мне руку.

Доктор неуклюже полез из саней, едва не свалил Марека, но руки его не выпустил.

— Сколько мы вам должны? — спросил Марек.

— Некогда мне считать. Сочтемся после дождичка в четверг!

Но Марек, прежде чем убежать, по-своему выплатил докторский гонорар: схватив мясистую руку Дрбоглава, прижался к ней губами. А после уж без оглядки пустился вниз по Оленьим Склонам, на злосчастные Волчьи Куты.

С помощью работника и служанок, выскочивших наконец-то из дому, доктор Дрбоглав вынес Эву из саней. Вероятно, она могла бы еще сойти сама, но ей не хочется, — так приятно принимать чужую помощь!.. Она вся пылает. Ноги еще повинуются ей, но голова мотается из стороны в сторону. Перед глазами все кружится. Ей безразлично, куда ее несут, — только бы дали спокойно полежать. На крыльцо выбегают ее дети — Иозеф, Люция, Сильвестр и Эва; последние двое в одних рубашонках, прямо из постели. Увидев, что мать ведут под руки, дети захныкали. Доктор