Красное вино - Франтишек Гечко

Достигнув середины Волчьих Кутов, Марек обернулся. У калитки все еще стояла мама с Адамком на руках. Увидел Марек свою мать далеко внизу, на дне пропасти, — и еще раз пожалел, что уходит. Придавила его к земле огромная глыба любви той, что сотворена для беспрерывного страдания… Но нет, она умеет и ободрить! Вот из сердцевины сердца выбрала самые нужные, самые сочные — как спелые яблоки — слова, изо всех сил метнула их вверх по склону. Поразили эти слова ум и душу Марека. Он записал их на самый чистый лист своей совести, чтоб помогали они ему пить человеческое знание и завоевывать бескрайний мир. Мудры и полны предостережения эти слова, найти в себе такие может лишь мать, раненная беспредельной любовью:

— Сыночек мой, не сдавайся ни за что на свете!

Марек еще помахал платком, но пора было двигаться в путь. Слезы высохли у него на глазах, и внутренне он успокоился. Руки, ноги, сердце, разум налились решимостью. Он почувствовал себя крепче. Марек еще не умел разбираться в себе, не понимал хорошенько, какое могучее оружие дала ему в руки мать. А когда Марек поднялся на темя Волчьих Кутов, его вдруг охватило такое благодарное чувство, — чувство благодарности к той, которая все еще стояла у калитки с Адамком на руках, с Магдаленкой у локтя, — что, оторвав от благодарности своей самые горячие куски, он бросил их вниз, грузные, как зрелые тыквы:

— Жи-вите хо-ро-шо, маменька-а-а-а!

И Бараний Лоб, желтый и красный там, где был виноградник Филипа Райчины, отозвался явственно:

— …ма-мень-ка-а-а-а!..

Напрасно торопились отец и сын, шагая через блатницкие поля: поезд ушел у них из-под носа. Придется теперь ждать два часа, пока пойдет следующий.

Было тринадцатое октября.

Возможно, эта цифра — тринадцать — и была виной тому, что Габджи опоздали на поезд до Западного Города, который выходит из Сливницы в полдень. Следующий шел в два пополудни, так что в Западный Город прибыли в пятом часу, когда день уже затуманивался сумерками. Сквозь толпы людей продирались, как сквозь чащу. У Марека слабели ноги в коленях, стучали зубы от волнения перед неизвестностью. Его нос бунтовал против городского воздуха, полного гари и угольного дыма, — Марек расчихался. В Волчиндоле нет ничего столь нечистого и смрадного! Дома даже дым от горящих сухих прутьев и корневищ виноградной лозы — как фимиам. Но думать было некогда, надо было двигаться скорее, чтоб не задавили в толпе. Габджи быстро пошли, как им показали железнодорожники, — не к центру города, а в сторону, через высоченный мост над железнодорожными путями, которые надо было пересечь, потом пройти немного налево, затем прямо в гору и, наконец, свернуть направо. Там и находилась цель их путешествия, — они разглядели ее еще из окна вагона.

На середине моста встретили шестерых волчиндольцев. Отцы, уже без сундучков м мешков, возвращались домой, сыновья провожали их. Все были веселы, кричали, будто в родном Волчиндоле, загородили проход; прохожие ругались, велели проходить. Да разве послушает человек из Волчиндола! Но прохожих было много, они поднажали на Волчиндол, оттеснили к лестнице — волей-неволей пришлось спуститься. Флориан Мачинка уговаривал Урбана Габджу проститься с Мареком уже тут — так будет лучше; ребята доведут парнишку до школы и вещи дотащат. А поезд до Сливницы пойдет скоро, не стоит пропускать его. Урбан колебался — не хотелось ему выпускать сына так, на дороге, будто воробья. Сундучок и узел Марека стояли у ног Урбана… Отнести бы хоть тяжелые вещи… Большой Сильвестр заметил злорадно, что долго спать — всегда в накладе останешься. Урбан повернулся к нему, но пока соображал, что бы такое ответить похлестче, вмешался Петер Крист: сказал, что вечером ходить в школу и незачем, все равно Габджа уже не увидит того, что видели они. Урбан мысленно признал правоту его слов, но все же нагнулся к вещам, — а вещей-то и след простыл! Сын Петера Криста, Якуб, взвалил сундучок на плечи; за ним, пыхтя, спешил к переезду Иожко Болебрух с узлом на спине. Волчиндольский староста только рукой махнул, сдаваясь. И Марек тотчас понял, что это означало. Подошел к отцу. Две пары глаз — голубые и карие — смотрели мягко, но без слез. Только ресницы дрожали, как крылья пойманной бабочки.

Но вот отцы поднялись на самый верх лестницы, посмотрели оттуда на сыновей, сбившихся кучкой внизу, как ягнята; сыновья же глядели вверх, — и сверху вниз, и снизу вверх полетели прощальные слова.

— Ведите себя хорошо! — прокричал Петер Крист, что относилось главным образом к сыну его Якубу, который не всегда следовал этому правилу.

— Ладно! — отвечал Якуб. Слова отца будто стукнули его по голове, но ответ был вполне искренен.

— Да учитесь как следует! — повелительно подхватил Сильвестр Болебрух; его Иожко в начальной школе учился не очень-то хорошо, хотя был не из худших. Он несколько медлителен — по матери.

— Не беспокойтесь! — отозвался Иожко.

— Смотрите не передеритесь! — предостерег Мачинка, обращаясь не столько к сыну своему Либору, сколько к Якубу Кристу, — чтоб тот не вздумал измываться над младшим; Либор же, хоть и тщедушен, в обиду себя давать не привык.

— Еще чего! — ответил он отцу, смело взглядывая на Якуба.

— С богом, дети! — простился Урбан. Ни одно из упомянутых опасений не тревожило его душу. Только сердце у него болело оттого, что не довел сына до места. Слишком он его любит…

— Поклон всем нашим: маменьке, Магдаленке, Адамку!

Мареку Габдже разлука давалась труднее, чем остальным. Так тяжело ему было шагать за торопливо идущими впереди товарищами, что он даже сердился на себя. Переходя через переезд, скрипнул зубами. И вовсе не слушал, что рассказывали ему ребята о школе, о школьном огороде, винограднике, пасеке, о парке, о большой общей спальне, где для него уже приготовлена койка под окном с видом на город. Пожалуй, все это скорее пугало его: он с большим трудом привыкал к новому. Идти в гору, а затем направо переулочком, между садами, ему помогал запах опавшей листвы: такой же, как в Волчиндоле! Этот запах усилился, когда Марек вслед за товарищами вошел в чугунные ворота школьного парка, в котором, как грибы в траве, сидели меж деревьев, — а деревья были самых разнообразных видов и форм, — прекрасные здания. Прошли мимо круглых и овальных клумб с осенними цветами, — и милый сердцу запах обласкал его обоняние, напомнив тот аромат,