Красное вино - Франтишек Гечко

Местечские и гоштачские сверстники четырех отважных волчиндольцев, с головой ушедших в расписывание того, как они будут учиться, и занятых разработкой смелых планов на будущее, — сверстники этой четверки даже не пошли после мессы домой, как делали всегда, предвкушая удовольствие от мясного супа с клецками. Сегодня они по примеру волчиндольцев собрались стайкой и зашагали во враждебном отдалении за дерзкой четверкой. Они были раздражены сверх меры, их незапятнанная совесть протестовала. Зло разбирало их оттого, что волчиндольские паршивцы, едва зачуяв господскую жизнь, тотчас отделились от стада. Носы задрали, зачванились, ходят теперь сами по себе.

В конце Гоштаков, где дорога сворачивает к мосту над Паршивой речкой, сгустившаяся враждебность разрешилась коварным нападением. Юное Местечко в союзе с юными Гоштаками развязало войну: на волчиндольских грешников обрушился град камней, сопровождаемых сочной бранью и насмешками. Иожко Болебрух схватился за голову, пальцы попали во что-то мокрое. Кровь! Первым его порывом было убежать к мосту, — Иожко всегда был мальчик тихий, отнюдь не герой: в его жилах тек исполненный мягкости, хотя и густой сок материнской доли. И он побежал бы, если бы трое его товарищей не бросились к ближайшей куче камней. Увидев неравный бой троих против двенадцати, Иожко подбежал к своим и принялся за дело, которое с каждым броском распаляло его все больше.

Юные местечане и гоштачане никак не могли знать, до чего набили руку в метании камней волчиндольские мальчишки. Только теперь получили они возможность познакомиться с их мастерством. У Якуба Криста — самого большого из четверых, почти уже взрослого парня, — не пропадал даром ни один бросок. И тот, кого задевал его камень, уже выбывал из боя. Марек Габджа всякий раз выбирал того из противников, который наклонялся за камнем или на секунду отводил взгляд в сторону. А Либор Мачинка, хоть и самый тщедушный из всех, предложил набрать запас камней в руки и устремиться вперед, на врага. Не успели товарищи последовать его совету, как зеленомисский снаряд угодил Либору в ногу, и он не устоял, сел наземь. Тем яростнее была атака остальных трех. Не удивительно, что у гораздо более многочисленных агрессоров сдали нервы — они отступили. По спинам их забарабанили волчиндольские гостинцы, и каждый попадал в цель — ведь нигде не упражняются столько в метании камней и комьев земли, как в Волчиндоле, где ребята с малых лет только и делают, что сшибают яблоки и груши.

К несчастью, заключительная часть битвы разыгралась на глазах у людей, возвращавшихся из костела. Это были волчиндольцы, которые в общем-то благожелательно относились к «студентам», только Сильвестр Болебрух рассердился, увидев, как Марек Габджа колошматит какого-то местечского мальчишку. Юный волчиндолец трудился на совесть, лупил врага по лицу, по голове, по чему попало…

— Хорош студент! — презрительно бросил Большой Сильвестр, вырвав жертву из рук Кристининого сына.

В глазах Большого Сильвестра Марек прочитал только злое: презрение, насмешку, гнев. И, не ответив, поспешил спрятаться. Но Якуб Крист, красный от возмущения, закричал на волчиндольского туза:

— Да он вашему Иожку голову разбил!

— Кто? — резко обернулся Сильвестр; отыскивая виноватого, вцепился колючим взглядом в Марека.

— Тот, кого вы у Марека отняли!

Во взоре Сильвестра сломилось острие. Второй раз в жизни посмотрел он на Кристинино дитя по-человечески: в первый раз это было, когда Марек спас его дочь от кровожадного медведя в «Вифлеемской звезде». А когда Сильвестр Болебрух испытывает чувство благодарности, он не любит оставаться в долгу. Порывшись в карманах, он вытащил складной ножик с блестящим черенком.

— На, — это за то, что защищал товарища!

Первым побуждением Марека было швырнуть ножик в Паршивую речку, ножик прямо жег его через карман брюк. Оглядевшись, — чтоб не было непрошеных свидетелей, — Марек пропустил товарищей вперед, делая вид, будто завязывает шнурок ботинка. И тут взгляд его остановился на группке волчиндольских девчонок. Та, что в красно-желтом турецком платке, — Люцийка. Непонятным жаром обдало Марека — как тогда, в корчме Святого Копчека, когда в его карман легло подаренное пряничное сердечко… Зашагав с моста к Чертовой Пасти, Марек чуть вытащил из кармана ножик — совсем чуть-чуть, только чтоб рассмотреть; и увидел — ножик-то чудесный! В эту минуту он почти забыл, что произошло. И жизнь ему показалась прекрасной.

Прощанье получилось трудным. Сундучок Урбана с новым замком уже набит до отказа, увязаны в узел подушка, конская попона и верхнее платье. Кристина тихо плачет, Магдаленка тоже. А у Марека разболелось сердце. Леший знает, что это такое, — то же самое он чувствовал в груди, когда отец уходил из дому на войну! Так болит сердце, что иной раз нет сил и шага сделать; будто железными клещами сжимает грудь, все сильнее и сильнее. Временами приходится хвататься за стол, ждать, пока отпустит судорога, сдавившая горло. А судорога особенно свирепо сдавила горло в ту минуту, когда настала пора сказать: «Оставайтесь с богом!» Страшно — сколько горя могут внести в дом такие простые, будничные слова… Марек отдал бы многое, лишь бы это прощанье было уже позади. Чувства его обострены: он видит разом все лица, комнату, печь, образа, балку под потолком, на которой лежат старые календари, ветви яблонь за окном; слышит все звуки, и шорохи, и голоса, — и сквозь все это до него явственно доносится тихое рыданье матери. И запахи еды на тарелках дразнят его обоняние; в другое время он съел бы куда больше, тем более такого вкусного, как сегодня, — но сегодня он не может, он переполнен иным: насытился соленым расставанием. Как странно, сегодня все запахи острее и четче; сильнее всех пахнет Адамко — детским запахом свежего хлеба и парного молока. И предметы, которых касается Марек, уходя, являют непривычные свойства: стол — шершавее обычного, дверная скоба — холоднее, губы Магдаленки — мягче…

Но самое трудное ждало Марека у плетеной калитки, у последней преграды перед выходом на склон Волчьих Кутов, по которым, как по лестнице на крышу, выбираются в широкий мир. У калитки стояла мать. Чтоб крепче проститься с сыном, она передала Адамка Магдаленке. Обняла своего старшего. Марек, стиснутый ее руками, на всю жизнь вдруг понял: нет на свете ничего выше материнской любви. Прочна она — не разорвешь, и солона от слез, прекрасна и нежна, как ранняя заря, как песня — бесконечна и звонка, и ароматна, как цвет винограда, под которым уже наливается соком завязь. Кристина, Марекова мать, ранена любовью крупнейшего калибра. Все чувства ее обнажены и кровоточат. Их сок наполнил Марека по горло, по зеницы глаз; он плачет.