Красное вино - Франтишек Гечко

У входа в дом, расположенный слева, волчиндольских козлят встретил учитель Бржетислав Скочдополе. Уже совсем стемнело, город внизу зажег тысячи огней, но Скочдополе ухитрился еще вписать в список имя Марека и похлопал его по плечу. Это похлопывание, строго говоря, и помогло Мареку подняться на второй этаж по широкой раздвоенной лестнице. Запах здесь был какой-то странный: сладковатый и немного кислый, но в общем приемлемый, хотя и щекотал в носу, заставляя чихать. Где-то Марек слышал, что это хорошая примета, если человек, входя в чужой дом, споткнется на пороге. А Марек не только споткнулся в дверях просторной спальни, но еще и чихнул. И этим привлек к себе внимание.

— Ого, нас уже двадцать четыре человека! — вскричал парнишка — один из тех, кто уже был на новом месте как дома. Бросив кочергу, которой он разгребал угли в огромной печке, — Марек в жизни не видывал такой, — бойкий парнишка подбежал знакомиться:

— Я Игнац Грча из Малого Цабая. А ты кто?

— Марек Габджа из Волчиндола.

— Девчонка есть? — серьезно осведомился Грча и тут же заржал как лошадь.

На вид ему можно было дать все восемнадцать, а по силе с ним мог сравниться разве лишь Якуб Крист, хотя тому только исполнилось шестнадцать.

Вопрос Грчи вогнал Марека в краску. Все смотрели на новичка, и ему больше всего хотелось, чтоб в эту минуту погасли все лампы на потолке.

— А почему бы и нет? У каждого есть девчонка! — по-чешски отозвался кто-то из противоположного угла, и голос этот звучал вполне дружелюбно.

— Н-нет… — процедил сквозь зубы Марек, зыркнув на Иожка Болебруха: не проник ли тот в его тайну.

— Ничего, подыщем! — крикнул Грча, хлопая Марека по плечу. — К таким смазливым, как ты, девки липнут, словно мухи к меду!

Хохот грянул невыносимый. Марека оглушило, и он не сразу пришел в себя. Зато его порадовало другое: его будущие товарищи по ученью, которых он видел впервые в жизни, подали ему руку с таким жаром, словно он вернулся после долгого отсутствия. Ему показали его место: койку под окном у левой стены. Проходя мимо незанавешенного окна, Марек увидел город, залитый светом. И показался он мальчику похожим на зеленомисский погост вечером в день поминовения усопших: свечечка на свечечке горит!

Койка была железная, солдатская, с дощатым бортиком. На ней лежал соломенный тюфяк, толстый, как боров. Игнац Грча вспрыгнул на тюфяк прямо в ботинках, стал уминать ногами, чтоб удобней было лежать. Покончив с этой работой, запыхавшийся, он соскочил на пол, по праву ожидая, что Марек поблагодарит за услугу. Но Габджа с ужасом смотрел на отпечатки ног шутника — черными пятнами запестрел тюфяк. Ворча, Марек перевернул соломенного борова на запачканную спину, а брюхо оказалось еще хуже: заплата на заплате, грубые швы!

— Ну что, лучше стало? — злорадно спросил Грча.

— Нет. Зато теперь я знаю, какой ты подлый! — отрезал Марек, пронзая взглядом озорное лицо Грчи.

Последний был, однако, не слишком чувствителен к брани. Он скалил зубы, злорадствуя, что сопляку все же придется перевернуть тюфяк грязной стороной вверх; этого было с него достаточно. Но Марек, поколебавшись, развязал узел, вынул кусок холстины и тщательно прикрыл ею израненное брюхо тюфяка. Он невольно подражал движениям матери, которая умела придать постелям аккуратный, уютный вид. Тем временем выяснилось, что рядом с ним — койки были составлены попарно — будет спать Якуб Крист и что постели Болебруха и Либора Мачинки — напротив. Сначала рядом с ним поместился было Иожко, «да отец ему не позволил», — шепнул Мареку Якуб Крист, который уже совсем освоился тут, не в пример своим односельчанам. Сидя на сундучке, Якуб трудился над гусиной ножкой, — любо было смотреть, какие у парня здоровые зубы!

Когда Марек взбил и пригладил подушку, втиснутую в полосатую красно-белую наволочку, товарищи рассказали ему об учителях:

— Директор школы — чех, зовут его Миколаш Алеш, и у него борода, как у козла!

— Мее-е-е-е!

Это — Игнац Грча. Он страшно доволен, что словацкая часть спальни от смеха хватается за животики, в то время как чехи в своем углу сердятся. А Мареку не хочется ни смеяться, ни сердиться: директор со своей бородкой действительно смахивает на козла.

— Одного учителя зовут Иозеф Маржик. Вполне сносное имя, если не считать этого «рж»[68], — никак не выговоришь! Зато у другого учителя ужасно смешная фамилия! Представьте себе: Бржетислав Скочдополе[69]!

Опять взрыв смеха. Игнац Грча, счастливый тем, что может отличиться, кричит:

— Кличка по шерстке — ноги-то у него длинные, как у зайца, только и скакать по полю!

Когда хохот улегся, Игнац повернулся к тому углу, где разместились пятеро чешских ребят.

— И у вас есть один с дурацкой фамилией: Матей Осольсобе[70]!

Спальня воззрилась на чехов. Хохотали от души. Игнац Грча был на вершине блаженства, но недолго: из кучки чехов раздался голос:

— Заткни глотку, сволочь, не то в морду дам! Что ты нашел дурацкого в моей фамилии?

Однако Грча ржал как жеребец, — он мог себе это позволить, зная, что он самый сильный в интернате, и считая исключенным, чтоб кому-нибудь пришло в голову дать ему сдачу. Он не ответил Матею Осольсобе, но, чтоб замять дело, вцепился в Иожка, который растерянно стоял у своей койки.

— А тебя звать Болебрух? — осведомился Грча, прикидываясь серьезным.

— Да, — ответил голубоглазый Иожко.

— И очень оно у тебя болит, брюхо-то? — с лицемерной жалостью подпустил шутник.

Иожко вспыхнул, как маков цвет, отвернулся. Спальня завизжала в буйном веселье. Марек Габджа — он в это время расстилал попону, которую мать купила ему в Сливнице, потому что дома не было ни одного лишнего пуховика, — не снес позора и унижения Иожка Болебруха, строго посмотрел на Грчу.

— Я думал, ты поумнее!

Озорник прищурился, смерил взглядом новичка, подошел к его койке, рассчитывая высмеять и его, но в фамилии Марека не нашлось ничего, за что можно было бы уцепиться. Тут взор Грчи упал на койку Марека, на лошадиную попону. Ухватив за уголок, он стащил попону с койки, набросил себе на спину, заскакал на четвереньках, оглашая спальню буйным жеребячьим ржанием.

— И-го-го! И-го-го!

Ребята засмеялись сначала принужденно, потом, сообразив, в чем соль шутки, расхохотались вовсю. Марек тоже не сразу разобрал, над чем потешается Грча. Лишь немного погодя, разглядев, что все кровати прикрыты пуховиками или одеялами, он понял. Он единственный привез с собой лошадиную попону. От сознания, внезапного и горького, что он среди товарищей — самый