Красное вино - Франтишек Гечко

В пятницу утром, во время большой перемены, Мареку Габдже принесли письмо. Первое письмо, полученное им в Западном Городе, — да и вообще первое письмо в его пятнадцатилетней жизни! Такое событие в состоянии выбить из колеи юного человека, затерянного среди чужих. Марек забился с письмом в угол длинного коридора, под самое окно, через которое видны были фруктовые деревья и грядки школьного участка. На конверте — почерк Магдаленки, но письмо писали маменька своими тесно поставленными, тонкими, четкими буковками. Жадно глотал Марек слова из этих буковок. Маменька писали от имени всех: «Милый наш Марко!» Сто тысяч раз целуют они его и желают всего самого лучшего. В доме тишина, будто после разбойного налета, чуть скрипнет калитка — все так и вздрагивают: не он ли?! Получили его письмо, но мало что узнали, потому что писал он скупо: не сообщил о том, как привыкает в интернате, какие у него товарищи, много ли заставляют учиться, каковы учителя, не холодно ли ему под попоной, не голодно ли? Хотели послать ему посылочку, да гусей будут резать только через неделю, а пока откармливают. Корова еще не отелилась, и Сливницкие перестали продавать молоко, потому что и у них обе коровы стельные. Молоко берут теперь на Оленьих Склонах, потому что Люцийка сдружилась с Магдаленкой. То Магдаленка сбегает за молоком наверх, то Люцийка принесет его вниз. Иожко Болебрух писал, что учится хорошо, что Якуб Крист никого не боится, а Либор Мачинка умывается только через день, и что ты совсем не учишься, целыми вечерами сидишь на сундучке и думаешь; что ты не такой, каким был дома…

И еще было в письме много новостей: тетя Иозефка собирается играть свадьбу с дядей Рохом, но они на свадьбу не пойдут, потому что татенька поругались с дядей; Оливер Эйгледьефка едет из России домой через Америку, и тетка Филомена плачет; татенька без конца бегает то в Сливницу, то в Зеленую Мису, — не было печали, так черти накачали; вино продали Гнату Кровососу, а доктор Дрбоглав, что лечил их, помер, — жалко, мог еще пожить несколько лет, если б не удар; маленький Адамко уже начал ходить, заглядывает в уголки, все ищет: «Де Малек?»

У Марека запрыгали веки. Далеко уехал старший брат и не знает теперь, смеяться ему над малышом или плакать! Глаза его перебегали со слова на слово, со строчки на строчку. Как умеют писать маменька! Обо всем сказали, ничего не забыли… Даже о том, что писали три вечера подряд и еще просидели бы над письмом столько же, потому что не могут забыть, как они с Мареком вместе хозяйничали в войну, когда татенька были на фронте и нечего было есть. Да чтоб Марек писал и учился бы хорошенько; а в конце, там, где мама пишут уже от себя, сияет фраза, выведенная более крупными и красивыми буквами: «Марко, сыночек мой, не сдавайся ни за что!»

Звонок возвестил о том, что перемена кончилась; ученики хлынули из коридора в класс. Марек сложил письмо — целый двойной лист, густо исписанный, — сунул в карман и побрел на свое место. Он ничего вокруг не видел — глаза его были полны образами родного дома, и от этого в груди ширилось сердце. Марек даже не заметил, как вошел со стопкой листков директор Миколаш Алеш. Перед каждым учеником были положены чистые, тщательно разлинованные двойные листы. У Марека блеснула мысль: хороша была бы бумага для ответа… И впервые за все время, что он провел в школе, ему захотелось писать — излить свою душу.

Директор велел писать сочинение. Сегодня он не станет диктовать, как обычно, — в руках у него нет никаких учебников, — мальчики должны писать сами. Он хочет, чтоб они изложили, как у них дома собирают и давят виноград, что делают с соком. Он подробно объяснил, как писать, что писать, с каких и до каких пор, и посоветовал приниматься за работу сразу, не трусить и долго не раздумывать. После этого Миколаш Алеш уселся за кафедру и с высоты ее стал смотреть, как маются его питомцы.

Марек Габджа ласково оглядел листок бумаги. Как хотелось ему написать сверху: «Дорогая, любимая маменька!» В груди его взмыла волна теплой нежности. Он поднял голову, оглянулся на класс — все уже писали. Глаза Марека встретились со взглядом директора.

— Ну, Габджа, давайте покажите, на что вы способны! — подбодрил его тот на своем напевном чешском языке.

Марек улыбнулся и взял карандаш. Карандаш оказался тупым. Марек отточил его ножиком, подаренным отцом Люцийки. И вверху на чистом листе, буковка к буковке, положил каллиграфический заголовок:

«Сбор винограда в Волчиндоле».

Так хорошо стало у него на душе, как никогда. О конской попоне больше и не вспоминал. Его охватила такая же безмерная отвага, какая держала его в объятиях только в дни, полные борьбы, когда он, предоставленный собственным силам, один нес все волчиндольские труды и тяготы. Забыл об интернате, о школе, о Западном Городе, о директоре за кафедрой, забыл весь неласковый мир. Горячее, ароматное половодье сбора винограда затопило его. Марек уже не здесь — он там, дома, в Волчиндоле…

Карандаш сам скользит по бумаге, подскакивает на голубых линейках, как мотыга виноградаря на пересохшей земле в пору весеннего вскапывания. И ряды линий на бумаге приобретают сходство с рядами виноградных лоз: только на бумаге надо заполнить их писанными словами, в винограднике же — трудом. Как похоже!

И Марек Габджа принимается за дело. Он поднимается со своими на Воловьи Хребты, снимает белый виноград на груди Воловьих Кутов, черный — на их вершине; сносит путны в винодельню, пропускает виноград через дробилку, заполняя бродильные чаны, закладывает в пресс мезгу, сливает сусло. Это так прекрасно, что даже больно становится… Голос матери: «Смотри, сынок, не надорвись!» Как звонок ее голос, Марек слышит его совсем ясно. Вот он носит в обнимку полные четверти, наклоняет над воронкой, слушает певучий звон текущего сока; у каждой бочки — свой голос: по-одному звучит пустая, по-иному — налитая до половины, и совсем другой звук дает почти полная бочка! Марек открывает бродильные чаны, погружает руки в кровавое месиво, вдыхает терпкий запах красного вина. В опасной духоте подвала слышна клокочущая речь брожения: клох-бульк-жвх! Марек