Красное вино - Франтишек Гечко

— И-го-го! И-го-го! — дразнился Грча; с середины комнаты он швырнул попону Мареку на койку.

А Марек чувствовал: все жадно следят за ним. Побледнел. И все, что было в просторной спальне, слилось в его глазах: койки, шкафчики, фигуры соучеников, столы, скамейки, лампы, свисавшие с потолка. Он видел все сразу — и не видел ничего. Его била дрожь. И чего никогда с ним не случалось, случилось теперь: из глаз брызнули слезы. Хохот смолк, ребята пристыженно отворачивались. А несчастное дитя Волчиндола опустилось на колени перед койкой, спрятав голову под попоной.

Тогда поднялся с сундучка Якуб Крист и влепил страшную затрещину хохотавшему Грче. Сам Венделин Бабинский не постыдился бы такой затрещины — так была она сильна и увесиста. Тишина, воцарившаяся после этого, натянулась как шкура на барабане. Грча открыл рот, взмахнул руками, как бы желая схватить обидчика, но тут раздался треск второй пощечины, и Грча без звука повернулся к своей койке. Якуб Крист еще наподдал ему коленкой и на том свою миссию закончил. Спокойно открыл сундучок, вынул вторую гусиную ножку и вонзил в нее свои крепкие зубы. Только тогда из груди перепуганных ребят вырвался смех.

— Отлично, товарищ, поздравляю! — крикнул Матей Осольсобе.

Якуб Крист направил на верный путь то, что сошло с рельсов в спальне интерната. Он — герой события. Но то, что порвалось в сердце Марека Габджи, будет долго, очень долго болеть, пока совсем не срастется. Мальчик перестал отвечать на вопросы товарищей. Все ему опротивели. И самыми отвратительными казались те, которые старались его утешить: ведь именно они-то и смеялись больше всех злой шутке Грчи! Отвернувшись к окну, за которым в море огней тонул город, Марек сбросил одежду, лег и укрылся попоной. И так горько было у него на душе, что не знал он тому ни примера, ни меры. Уснул уже под утро, когда до него, утомленного до предела, долетел ясный свет материнских слов:

«Сыночек мой, не сдавайся ни за что на свете!»

Он повторил волшебные слова раз, два, три, семь, десять раз. И с каждым разом, шепотом произнося их, он чувствовал себя более легким, и стойким, и чистым. Обнял он подушку, которую сшила для него та, что, наверное, тоже не спит, тихо шепчет в этот час свои молитвы, — и показалось ему, что он дома, что все случившееся за долгий день и долгую ночь было лишь сном, который кончится, когда он проснется. И Марек Габджа, нежный побег волчиндольской лозы, погрузился в сон, словно камень в воду Паршивой речки.

Первые две недели, пока не начали собирать виноград на школьном участке, ученикам виноградарской школы приходилось просиживать до обеда в классе, а после обеда возиться в огороде, в фруктовом саду и в декоративном парке. За это время они не только перезнакомились, так что уже не путали имен и фамилий, но и сдружились. Директор Миколаш Алеш разбил их на маленькие группы, объединив лучших с худшими, энергичных с медлительными, словаков с чехами, а главное — сильных со слабыми. Он был в том возрасте, когда люди его толка выше всего ценят в работе качество. Вдобавок он принадлежал к тому многочисленному отряду чехов, которые выполняли свою миссию в Словакии с апостольским рвением[71]. Человеку, столь благоговейно служащему своему делу, дано видеть насквозь души питомцев, за формирование которых он полностью отвечает.

Один Марек Габджа оставался для него загадкой. Он робок, тих, послушен, трудолюбив, — и все же Миколаш Алеш не понимал его. Директору казалось — Габджа покрыт твердой скорлупой, через которую ничто не проникает ни извне внутрь, ни изнутри наружу. Мальчик не жалуется, ничего не одобряет, ничему не радуется, никому не помогает, ни с кем не дружит, не сердится, ни о чем не спрашивает. И о нем ничего не слышно — ни дурного, ни хорошего. Как будто ни в классах, ни на работах и нет его. Не удивительно, что директор всерьез усомнился в рекомендации Коломана Мокуша, который несколько раз повторял, что в лице Габджи школа получит необычайно одаренного ученика. Совсем другое видит директор: ученик этот бездарен, ниже средних способностей, с плохой наследственностью, — словом, если говорить правду: хорошая рабочая лошадка, но с душою безрадостной и непросвещенной.

Строго говоря, директор прав. Марек Габджа сидит в классе тихо, он внимателен, терпелив, но ничего не понимает. Его сбивает с толку чешская речь. Понятна ему едва ли треть того, что говорят директор и учителя, но две трети непонятных чужих слов выстраиваются в его сознании непроницаемой изгородью, через которую никак не продраться первой, понятой части. Как ни старается Марек, как ни повторяет сквозь стиснутые зубы завет матери: «Не сдавайся ни за что!» — не может он удержать в памяти ничего из виденного или слышанного. А дни бегут, и Марек постепенно приходит к горькому выводу, что он просто глуп. Ученики-чехи знают все, о чем бы ни спросили учителя. Знают даже больше — у них за плечами средняя школа. И словацкие ребята, поначалу робкие, пока уши их не привыкли к напевной чешской речи, потянулись к премудрости. Один только Марек — пока учителя рассказывают, объясняют, повторяют терпеливо, чуть ли не взмыленные от старания вытесать из дикого дерева формы, ласкающие глаз, — один только Марек в это время думает лишь о том, как бы половчее и незаметней собрать вещички да махнуть восвояси. Либор Мачинка учится до того примерно, что директор при всех хвалит его. Старается и Иожко Болебрух — составляет конспекты, отвечает умно, даже начинает преодолевать застенчивость и сам вызывается отвечать. Марек сидит за одной партой с Якубом Кристом, над которым бился еще Коломан Мокуш в волчиндольской школе, хотя и напрасно — потому что Якуб почти ничему не научился; но даже и Якуб Крист здесь активнее Марека! Знать-то он ничего не знает, но вечно вызывается отвечать, хочет напролом пробиться к ядру человеческого знания, — так росток фасоли, пробивая землю, тянется к солнцу.

Только с Мареком Габджой бог весть что случилось: в душе его и в сердце — полная тьма. Никак он не сбросит с себя… лошадиную попону. Директор пробовал обращаться с ним строго — быть может, надеялся хоть таким приемом пробить толстую скорлупу, чтобы влить в сознание мальчика тот животворный напиток, что приготовляется в стенах виноградарской школы. Но получилось еще хуже: мальчишка совсем замкнулся. Ничего не видит, не слышит — живет одними чувствами. Злой стал. Чуть заденет кто из товарищей — кидается