Красное вино - Франтишек Гечко

Марек сидит потный и красный. Бумага наполняется красивым рисунком его почерка: он должен добросовестно обработать все эти белые рядки меж линейками. Со склона Волчьих Кутов он видит весь Волчиндол как бы сквозь легкую прозрачную дымку: Бараний Лоб, где раньше всех желтеет и краснеет лист, Молодую Рощу со светильниками черешен, дорогу меж сиреневых кустов, что отделяет крутые междурядья крошечного виноградника покойного Адама Ребра от бескрайних виноградников Сильвестра Болебруха; и там, посреди этой шири, мелькает красно-желтый турецкий платочек на голове девочки… Это Люцийка Болебрухова, девчушка с остреньким, продолговатым личиком и яркими васильковыми глазами, быстроногая, как лань. Имя ее не вписывается в сочинение, но все равно — есть у этого имени свое место в потоке слов и фраз, льющихся из-под руки Марека на белую бумагу. А в конце сочинения всплывает фигура отца — вон он, с солдатской винтовкой, пришел и спросил: каков урожай? Двести оковов! И видит Марек, как пьет его отец, прильнув губами к краю полной кадки, — пьет, потому что кончилась война, настала свобода…

Директор Миколаш Алеш давно спустился с кафедры. Прошелся несколько раз между партами, тут похлопал по плечу вспотевшего ученика, там покачал головой над полупустым листом; и всякий раз он останавливался возле маленького волчиндольского героя. Потом и вовсе стал за его спиной, в изумлении заглядывая ему через плечо. До сих пор мальчик был для него загадкой, скрытой под толстой скорлупой непроницаемости. Но вот он видит, как плодотворно шелестит бумага под его карандашом, как нанизывается слово за словом, как строчки вырастают под строчками — будто в наборной машине. Директор не мог прочитать написанного, но он и так полон восхищения: глаз его видит, как пускает росток самое твердое семечко, ухо слышит, как проклевывает скорлупу сильный молодой клюв, — и скорлупа трескается, раскалывается…

В субботу утром ученики с напряжением ждали, как оценит директор их сочинения. Они уже определили между собой и лучших и худших. Чешские ребята, все до единого окончившие городские школы, блаженствуют, уверенные в успехе. За две недели они вполне убедились, что их товарищи словаки не могут с ними равняться. Это не чванство — это просто сознание, что они сильнее в учебе. Словацкая часть класса похваляется другим: пусть они не так хорошо разбираются в чешской грамматике, зато практические занятия для них — дело знакомое, особенно уборочные работы. Либор Мачинка, исписавший три странички, и Иожко Болебрух, перебравшийся даже на четвертую, сидят спокойно: принимают поздравления соучеников. Даже Игнац Грча рад за них; он объясняет, что сам едва написал две страницы только потому-де, что почерк у него мелкий. Хуже всех дела Якуба Криста: с грехом пополам сколотил строчек десять. И, скорее с досады, чем из внутреннего убеждения, он хлопнул по плечу Марека Габджу, своего соседа по парте:

— Говорите что хотите, а лучшая работа будет вот у кого!

Класс взорвался хохотом, приняв слова Криста как шутку. Марек, погруженный в грезы, — он еще не совсем вернулся из волчиндольских виноградников, — толком не понял, над чем смеются товарищи. Да так и не узнал, потому что в эту минуту вошел директор, неся работы. Вопреки обычаю, он не стал даже отмечать в классном журнале, а сразу взялся за сочинения. Сказал, что, в общем, он доволен. Он знал, что чешские ученики напишут хорошо, но полагал, что люди со средним образованием могли бы выказать больше прилежания. У них у всех двойки[72]. Тут директор отложил на край кафедры работы пятерых чехов. И с доброй улыбкой обвел взглядом учеников-словаков: Болебрух и Мачинка, Дакснер и Симонидес, Фекете и Криж. Названные встали, внимательно слушая. Они тоже получили по двойке, но директор до того расхваливал их, что это смахивало уже на лесть. Он долго разбирал их работы — целые четверть часа. Видно, что ребята эти ему нравились. Директор заговорил даже о честности, — мол, с удовольствием поставил бы им по единице, да не имел права.

Затем пошли троечники, двенадцать человек. Приветливость директора снизилась на градус, зато тем больше преподал он поучений и советов — стараться, учиться, быть внимательными, спрашивать, когда не понимают. Покончив с троечниками, Микулаш Алеш пронзил взором Игнаца Грчу и Якуба Криста. Заговорил сердито, полный досады. Сравнил их физическую силу с духовным убожеством. Сказал, что даже не разобрал толком их каракули. Директора огорчало, что и сейчас, когда он говорил им все это, парни принимали его слова недостаточно близко к сердцу. Действительно, обоим будто безразлично было, что у них плохие отметки — четверки! Директор велел им пересесть на другие места — к чехам, а двух чехов послал туда, где сидели Якуб и Игнац. И попросил чешских ребят помочь отстающим. Директор считал это последней надеждой вытащить обоих тупиц.

После этой неприятной операции по лицу директора разлилось чуть ли не благоговейное блаженство. Он погладил взглядом Марека Габджу. Долго смотрел на него улыбаясь. Будто отец родной… Марек поднялся, дрожа от ожидания. Почему директор оставил напоследок именно его сочинение? Весь класс — спереди, сзади, сбоку — колет его глазами. Настала тишина, как в храме. Когда директор обратился к Мареку, ребята ожидали потока суровых укоров — и теперь их сбила с толку улыбка главы школы, от которой лицо его засветилось лаской.

— Ваша письменная работа, Марек Габджа из Волчиндола, лучше всех!

Марек вздрогнул будто с испугу, посмотрел на директора — не смеется ли, на товарищей — а вдруг потешаются? Потом потупился, опустил голову. Внутри, в груди, поднималась к горлу жаркая волна, спирала дыхание.

— Я учительствую уже тридцать лет, но такой блестящей ученической работы еще не видел! Я поставил вам единицу.

Марек поднял голову. Его состояние невозможно передать словами, описать в книге. На глаза его выступили слезы.

— Спасибо вам, пан директор! — выдавил он.

— Это вам спасибо, милый юноша!

Директор встал, спустился с кафедры и, протягивая руку, подошел к Мареку.

— Ваше сочинение я отправлю в редакцию «Виноградарской газеты», пусть опубликуют в рубрике «Беседы с читателями». Да за вашей подписью!

Марек побежден и внешне и внутренне. Все, что еще сопротивлялось в его душе, — сломилось. Как тогда, когда он был еще первоклассником и в школу к ним пришли прабабушка… Он просто счастлив. Знали бы об этом домашние — как бы обрадовались! Маменька сейчас же расплакались бы… А