Красное вино - Франтишек Гечко

К сыновьям, изменившим земле, завещание скупо. Урбан и Микулаш — если тот жив — наследуют по восьмой части имущества. Иозефка, — ибо она против земли не погрешила, из дома не убегала, — получает право на четвертую часть.

Под конец завещание приказывает деньгам и вкладным книжкам устроить парадные похороны и богатые поминки, купить мраморный крест с двумя цоколями и установить его так, чтобы один цоколь стоял над головой хозяина, другой — над головой хозяйки, когда исполнятся ее дни… Затем повелевается отделить из кучи денег крупную долю на панихиды — на тот случай, если б душе умершего пришлось некоторое время мучиться в чистилище; порции поменьше раздать бедноте, а из остатка — то есть, по самым скромным подсчетам, из двухсот тысяч — половину отдать Веронике, чтоб могла она (не говоря уже о том, что она это заслужила) управлять и пользоваться имуществом основного наследника, о судьбе которого ей заботиться не надлежит, — разве что тот женится и бабке придется по сердцу молодая. Четвертую часть всех денег завещание отказывало Иозефке, — чтоб могла по-человечески выйти замуж, когда как следует выплачется по убитом муже и когда ее молодому сердцу опротивеет наконец отупляющее вдовство. Восьмая часть денег оставлялась для Микулаша, если он вернется оттуда, куда его завело собственное коварство, — чтоб легче открылись для него двери дома, в котором он задумает сватать жену; и Урбану швырнули восьмую часть денег — чтоб имел он больше веса в глазах голодранцев, которые избрали его старостой за неимением человека поумнее. Кроме того, по прочтении завещания Урбану разрешалось вывести из коровника телку — которая тем временем уже стала стельной, — и из-под заднего навеса выкатить телегу с плугом и бороной, — чтоб было ему чем обрабатывать унаследованных шесть ютров земли и чтоб дети его не сохли с голода, в случае если не уродит виноградник.

Как только городской нотариус кончил читать и снял очки, Урбан Габджа отправился в коровник и вывел корову, прямо с цепочкой; повел ее через глубокий снег в Волчиндол. Выбравшись за Гоштаки, откуда уже видно винородное ущелье, заросшее лозой, Урбан принял решение: как откроется весна, посеять ячмень и клевер на двухъютровых Долинках, что лежат справа от дороги; отвести под картофель и кукурузу ютровый выгон, что тянется от дороги влево; Урбан оглянулся на трехъютровый Подолок за Гоштаками — и даже под толстым слоем снега увидел, как зеленеет там надежда и на восемьдесят мер пшеницы… Этот последний, обращенный назад, краткий и острый взгляд доставил Урбану радость. А вообще-то он раздосадован, ворчит и только потому не ругается, что не может в себя прийти от удивления.

Урбан поставил корову в сарай, подбросил ей охапку сена и вошел в дом; сел в комнате за стол, послал Марека за вином — сегодня за красным — и долго молчал, уронив голову на столешницу. Когда Марек принес вино, Урбан подошел к полке, взял двухсотграммовый стакан, поставил на стол. Потом достал еще две стопки по сто граммов, стал наливать. Звучнее всего пела бутылка, когда ее красная кровь лилась в большой стакан.

— Ну, выпьем все вместе! — сказал он жене и сыну.

Кристина взяла стопку. Потянулся за второй стопкой и Марек.

— Нет, это мне! — отец взял стопку сам, сыну протянул стакан.

Марек в недоумении хотел было возразить, но Урбан был тверд. Ничего не поделаешь, Марек чокнулся с родителями, поднял стакан к губам.

— Угадай, за что пьешь? — остановил сына Урбан. Вопрос прозвучал ни сердито, ни весело — так как-то, середка на половинку.

— Не знаю, — ответил Марек, опуская стакан: негоже пить, пока толком не разберешься. — Да, вы не сказали еще, что было в завещании, — с укором напомнил он отцу.

— Что в завещании? — Урбан помолчал, глубоко вздохнул и, подняв свою стопку, чокнулся с Мареком так стремительно, что вино выплеснулось у обоих. — Дедка отказали тебе половину добра!

В тишине стопка выпала из рук Кристины, разбилась об пол. У Марека глаза полезли на лоб, но надо было пить до дна. Сжимая пустой стакан, смотрел Марек на родителей — на покрасневшего отца, на мать, бледную от неожиданной вести. Глаза мальчика налились слезами, зубы невольно прикусили нижнюю губу. Отец и мать стояли перед ним, как поденщики перед хозяином, недовольным их работой.

Если бы Микулаш Габджа был дома в то время, когда родных старого Михала буквально ошеломило завещание своей смелостью, строгостью и основательностью, завещание, составленное в согласии с волей живой еще матери, — сливницкому городскому нотариусу удалось бы, пожалуй, без больших осложнений урезонить всех троих детей, хоть и сильно обделенных. Но только к весне Микулаш прислал из Сибири письмо, сообщая, что жив, но что очень не скоро попадет домой. По этой причине ввод во владение наследством был отложен. У Иозефки, которой после смерти отца все больше стало надоедать вдовство, не было причин оспаривать завещание. И Урбан не возражал; как бы ни хотелось ему возмутиться решением отца — неудобно было, поскольку сыну его была отказана богатая доля. Но и Урбан и Иозефка все-таки чувствовали себя обойденными. И они с нетерпением ждали, что скажет Микулаш, с которым поступили хуже всего. Покойный отец вызвал в их габджовских душах такое замешательство, что им потребовалось немало времени только на то, чтоб понять такой неслыханный поступок. А впрочем, ничего особенного не произошло. Урбан взял в пользование землю, что была ему отказана. Иозефка свою часть стала обрабатывать вместе с матерью. Обрабатывалась и земля Микулаша. И в доме — если не считать ругани Вероники, привычной с незапамятных времен, — воцарился мир.

Но что это? Осенью, едва начали желтеть листья, Иозефка вдруг стала подозрительно толстеть, а ее мать — злобно кричать, наливаясь кровью. Под горячую руку вмешался и зеленомисский настоятель: отхлестал Иозефку по щекам. То же самое сделал бы и отец Иозефки, будь он жив. Настоятель, прибегнув к подобному воздействию, воображал — конечно, ошибочно, — что не только накажет бесстыдницу, но и утихомирит гнев Вероники. Получилось наоборот — он только подлил масла в огонь! Вероника пустила в ход кулаки, она пинала Иозефку ногами, лупила по чему попало. Поэтому настоятель поторопился огласить с кафедры предстоящий брак Иозефки с Рохом Святым. Случилось это в то самое воскресенье, когда главный наследник старого Габджи, Марек, в полном одиночестве проводил первый воскресный день в интернате виноградарской школы, придавленный тяжелой мохнатой конской