Красное вино - Франтишек Гечко

Рох Святой явился в Зеленую Мису вовсе не для того, чтоб зря терять время. Довольно он лодырничал в Сливнице; когда промчались озорные годы работы подмастерьем у мясника, он послал ко всем чертям ремесло — оно только мешало ему — и крепко увяз в объятиях престарелой владелицы кое-каких земных благ. А когда Рох насытил ее жадную плоть и переварил содержимое ее кассы, он очутился в объятиях другой любовницы: войны. Однако нельзя сказать, чтобы Рох очень уж тешил эту любовницу — ради нее не пролил он ни одной капли крови! Все дни ее алчного владычества Рох изменял ей: всякий раз, как его заставляли взять в руки оружие и приняться за дело, он возвращался с полдороги дезертиром! Потом, едва эта любовница испустила дух, Рох, сам не зная как, очутился на зеленомисской площади перед костелом. И всем существом своим отдался взбудораженным желаниям этой, зарывшейся в земле, ракией смоченной деревни, — и даже, по милости революционных Гоштаков, сделался ее старостой.

Следует признать: то, что он сделал как глава общины, вовсе не так уж плохо. Еще в пылу горячки, размахивая пистолетом, он разделил среди гоштачской бедноты половину земель, принадлежавших барону Иозефи. Покончив с этим и отбросив пистолет, он взялся за бич — основал в Гоштаках ячейку социал-демократической партии. И какое-то время Рох стегал этим бичом богатое Местечко. Этот же бич помог ему вытянуть у новых властей в Сливнице и в Западном Городе средства на расширение школы. А так как одних этих средств не хватало, то Рох, с помощью все того же бича, заставил скаредное Местечко платить повышенные взносы в кассу общины.

Гоштаки, где детей вдвое больше, чем в Местечке, в первое время чуть не на руках носили Роха Святого. Обидеть его — было все равно что разрушить часовню святого Флориана, которая стоит на Границе между Местечком и Гоштаками. Кстати, эта часовенка совсем обветшала и готова была рухнуть. Роху Святому недолго пришлось убеждать отца настоятеля в необходимости капитально отремонтировать ее — после того как он от имени сельской управы пообещал собрать деньги на ремонт. Впрочем, что касается денег, то тут и говорить-то было не о чем: при том размахе, который приобрело строительство школы, подновить флорианскую часовню было плевым делом для «социалиста» Роха Святого. А польза вышла большая: самые истошные голоса, вопившие против того, чтоб старостой был местечанин, утратили свою неприятную остроту, как только отремонтированную часовню освятили и в церемонии приняли участие зеленомисские пожарные во главе с Рохом.

Трудиться в тишине и покое, радоваться тому, как множатся вокруг добрые дела, и, поднявшись над грудой содеянного, смотреть вперед, искать, за что бы еще ухватиться, — это своего рода прилипчивая болезнь. Точнее — это лестница, по которой Рох Святой карабкается вверх, к самому себе, до отказа набитому эгоизмом. Он прекрасно понимал, что одними Гоштаками сыт не будет. А в Местечко, где настоятель для вернейших своих овечек основал партию «христианских святош»[73], можно пройти только через костел. И Рох Святой пошел в костел — впервые за все время, что он жил в Зеленой Мисе; он взмостился даже на почетную старостовскую скамью — и порадовался: роспись стен, да и штукатурка уже отслужили свое, алтари совсем обветшали. И настоятель, используя ситуацию, — он узрел сего нового христианина на почетной скамье, когда тот осматривал божий дом, — закончив проповедь, излил на головы верующих жалостную сентенцию о том, что костел нуждается в ремонте. С тех пор Рох не пропустил ни одной мессы; молиться-то не молился, а все подсчитывал, сколько потребуется на то, на другое и сколько удастся выколотить из управления по охране памятников за счет древности фресок и редкости скульптур и образов в алтарях. После парадного обеда в приходском доме Рох взялся за свой социал-демократический бич и за две недели выбил с его помощью из Западного Города сотню тысяч крон. Приказ о предоставлении этой суммы Рох Святой передал настоятелю, а тот, поднявшись на кафедру в костеле, прочитал его вслух. И добавил:

— Возблагодарим же за это нашего старосту!

Затем, ведя ловкое наступление на христианские сердца прихожан — в особенности из богатого Местечка, — отец настоятель выразил надежду, что вторую сотню тысяч положит в храмовую кассу сама Зеленая Миса. И он не ошибся: месяца не прошло, как костельная кружка наполнилась.

При содействии настоятеля Рох Святой стоял теперь на зеленомисской площади прочно, как дерево. И он задался целью проникнуть в дом с четырьмя окнами на площадь, чтоб завершить начатое дело, от которого скоро начнет заметно увеличиваться живот обитательницы нижней горницы — Иозефки Габджовой, вдовы Палуша Сливницкого. Стоит Рох Святой на площади, озирается. Очень уж притягивает его гордый габджовский дом. И оглядывается по сторонам Рох Святой, ищет, что бы такое прихватить: не годится ему входить через парадную дверь с пустыми руками, как приблудному псу. Тут он наткнулся взглядом на пустующий дом Жадного Вола по ту сторону площади. При виде брошенного имущества Рох Святой выронил социал-демократический бич, и в голове его засела мысль — тяжелая, крутая мысль о собственности. Недолго думая отправился Рох в Сливницу, чтоб притащить оттуда новое душеспасительное средство в образе партии «клеверного листка»[74]. Едва он это сделал, как революционные Гоштаки пришли в ярость, начали рвать и метать, но Роху повредить они не могли. Его пригрело Местечко на своей широкой, жиром обросшей груди. Оно же помогло ему, покровительствуемому партией клеверного листка, приобрести старые, но добротные каменные строения Жадного Вола. Партия клеверного листка помогла Роху купить в рассрочку и тридцать ютров жадновольских земель — после того как удостоверилась, что остальные сто двадцать ютров получат преданные ей местечане, носящие тот же партийный значок.

После уже, когда купчая была подписана и первый взнос (собранный там, где господа всегда добро берут) вручен сливницкому нотариусу, Иозефка совсем распустила шнуровку. Сделала она это отчасти и для того, чтоб Роху легче было до нее добраться. После оплеух отца настоятеля и материнских пинков и колотушек, которые Иозефка перенесла необычайно терпеливо, Роху Святому не нужно было придумывать, что сказать, когда он открыто переступит порог дома на зеленомисской площади. Не нужно было ему бояться, что Вероника, Иозефкина мать, не откроет ему двери. Напротив: она злобно распахнула их настежь! И едва зеленомисский настоятель, как повелевала ему обязанность пастыря, притащил паршивца к крыльцу (а вернее сказать, было наоборот: паршивец притащил настоятеля), как в грешника вцепились сильные руки Вероники, швырнули его в нижнюю горницу — в раскрытые объятия на вид заплаканной, а в глубине сердца невыразимо