Красное вино - Франтишек Гечко

— Забыла тебе сказать: Микулаш едет домой из России… уже в Праге он… вот прислал оттуда…

Она положила развернутую телеграмму перед мужем, села напротив, с любопытством изучая его лицо — как-то примет эту новость? Она уверена, что Роху будет неприятно.

— Пускай себе едет, — равнодушно ответил Рох, пробежав телеграмму. — Все равно мы отсюда переберемся: через неделю начнем…

— Куда переберемся? Что начнем? — испугалась Иозефка.

— Куда? В жадновольский дом! Ты будешь стоять за стойкой в трактире, я — рубить мясо в лавке, торговать!

Иозефка — на вершине блаженства. Больше счастья уже не вместится в ее сердце, хотя оно у нее большое, просторное. Она до конца исчерпала всю свою прежнюю, более слабую любовь, чтоб налиться новой, крепкой, свежей. Иозефка подняла мужа со стула и бросилась ему на шею, повисла, вьюнком обвилась вокруг его молодого, сильного тела.

Вошла Вероника. Любопытно ей было посмотреть, как страдает дочь, и она приготовилась свести счеты с зятем. Перед тем как войти, высосала с пол-литра красного вина, послушала за дверью. Но только отворила ее, как превратилась в соляной столб.

— И когда вы перестанете лизаться!

Старуха разъединила супругов, жадно выслушала новости. Приняла даже приглашение сесть, чего никогда раньше не делала. Пришла она неодетая, в нижней юбке, седая, толстая, широкая, как колода. Долго изучала квитанцию. Потом еще дольше рассматривала патент.

— Когда начнете? — спросила мягко.

— Через неделю, самое позднее через две, — безразличным тоном ответил Рох.

— Можете и дольше пожить здесь, пока Микулаш не устроится, — не очень искренне предложила старуха зятю. Впрочем, она неподдельно радовалась тому, что тот твердо решил разбогатеть — наперекор всему. Она просто ни в чем не может упрекнуть умного мужа своей глупой дочери, каким бы грешником он ни был.

— Не знаю, сможем ли мы остаться, — твердо возразил Рох.

Старуха встала. Больше ей нечего было делать в нижней горнице. Она убедилась: молодой муж хоть и прохвост, а своего не упустит. Взор старой наткнулся на колыбель двойняшек. Впервые за все время, что они живут на свете, склонилась над ними бабушка — сама широкая, как колыбель. Она простила зятю этот проступок — и, не обращая внимания на Иозефку, пожелала доброй ночи одному Роху.

— Когда придет пора платить третий взнос, скажи мне!

Вероника вышла. В глазах Иозефки — светлая благодарность. Зато Рох смотрел вслед теще хищным взглядом, будто ее деньги уже у него в руках. Он твердо решает не возвращать их никогда! От огромной любви, что привязала его — с того дня, как он увидел плачущую Иозефку на площади перед костелом, — к дочери этой старухи, — от этой любви для самой старухи не осталось у него ничего. Рох Святой любит только Иозефку и то, что рождено ею. То же, от чего пошла она, ему безразлично, чуждо и не нужно.

Микулаш Габджа вернулся из России вместе с Франчишем Сливницким и Оливером Эйгледьефкой. Три легионерские фуражки японского образца до того перебудоражили Зеленую Мису и Волчиндол, что целую неделю народ не мог успокоиться. Самим легионерам тоже нелегко далось возвращение в прежнюю колею после стольких лет отлучки.

Складнее всех получилось у Франчиша Сливницкого. Его помолодевшая жена Агнеша ни на секунду не выпускала мужа из рук. Гостям, которые в первые дни валом валили к Сливницким, смешно даже было смотреть, на что способна супружеская любовь, разъединенная на столь долгий срок; слепая, глухая ко всему, она подсознательно наверстывала то, что отняла у нее война. Глаза любопытных загорались мягким светом, как бы желая счастливым супругам: ну вот, живите хорошо, вы это заслужили!

Оливер Эйгледьефка еще в Сливнице узнал, что натворила Филомена. Выпил совсем мало: весть стянула горло. А это было плохо, гораздо хуже, чем если бы он вошел в дом пьяный. Ему казалось, что его распилили надвое и каждую половинку будто взяли и окунули в разные растворы. Одна половинка губ наслаждалась, касаясь щечек детей, а глаз на этой радостной половине искрился, оглядывая потомство — здоровое, сильное, до краев наполненное жизнью. Зато другая половина рта готова была кусаться, второй глаз колол иголками, вторая нога так и свербела от неистового желания бить, пинать, топтать. Однако ничего не случилось. Только руку протянул жене, державшей кукушонка, пожал правую руку насмерть перепуганной грешницы, — но без слов, карающе, холодно. Много пройдет времени, пока вырвутся из груди легионера первые слова, пока нальется тело жаром, пока обожженная душа отмякнет для милосердного прощения. Любопытные, что пялили глаза и вострили уши на его дом, обречены были на длительную слепоту и глухоту: видеть и слышать им будет нечего до тех пор, пока не расслабнет чуть-чуть стянутое горло Оливера, не пропустит хоть ковшик вина…

Микулаш Габджа нашел в родном доме полупустую верхнюю горницу, но без права сесть за стол хозяином дома, и в углу — мать, ястребом охраняющую престол наследника. И почувствовал Микулаш, что не домой он пришел, не место ему здесь. А в нижней горнице он чуть не подпрыгнул от удивления: там было полно людей, готовых совершить скачок в жизнь, черную от эгоизма. Микулаш помог им перебраться через площадь — из габджовского дома в жадновольские владения. И остался в нижней горнице один, удивленный скудостью своей части наследства.

Сначала завещание только удивило Микулаша. Но по мере того как он все глубже и глубже погрязал в зеленомисской будничности, он перестал удивляться. В его возрасте, да еще после всего, что ему довелось пережить, люди не долго развлекаются бесплодным качанием головы. В душу ему капнула злость. Между тем Микулашем Габджой заинтересовался сам зеленомисский настоятель, действовавший от имени партии христианских святош и посуливший ему после выборов место секретаря в окружной организации; а Рох Святой, подавшийся в партию клеверного листка, советовал Микулашу жениться на дочери самого зажиточного из членов этой партии и с помощью ее денег стать арендатором постоялого двора Гната Кровососа в Сливнице. Вопреки всем этим советам и предложениям Микулаш Габджа перебрался в Гоштаки. Не виноват же он, что самая бедная из гоштачанок — в то же время и самая красивая… А кто однажды ступил в Гоштаки, тот уж хочет не хочет, а должен записаться в партию социал-демократического бича. И так как Микулаш — малый ловкий, да к тому же носит на голове легионерскую фуражку, то ему не стоило большого труда убедить гоштачан, что потребительский кооператив не только с лавкой, но и с трактиром