Красное вино - Франтишек Гечко

необходим для Гоштаков совершенно так же, как «столик, накройся» для голодного человека. Тотчас Гоштаки вместе с Волчиндолом горячо принялись за дело. В домишке беднейшей из гоштачанок, которая красотой своей обязана, быть может, лишь своему сиротству, — рядом с единственным окошком прорубили дверь в лавку, а со стороны сада сделали пристройку для трактира. Месяца не прошло, а в обоих помещениях с утра до ночи уже толпился народ, потому что когда Гоштаки испытывают голод — они приходят покупать еду, а когда наедятся — начинают испытывать жажду. В Гоштаках же никогда еще не было своей лавки, не говоря о трактире. Не удивительно, что когда после муниципальных выборов подсчитали голоса, то оказалось, что новый управляющий кооперативом Микулаш Габджа, чья фамилия стояла первой в списке социал-демократов, был избран старостой Зеленой Мисы. Не помог даже блок настоятеля с Рохом Святым: социал-демократический бич в Гоштаках взвился так высоко, что христианские святоши и приверженцы клеверного листка в Местечке сели в лужу. Так случилось небывалое: старостой Зеленой Мисы стал гоштачанин.

И этот самый староста, хотя он уже дал окончательное согласие в письменном виде на раздел имущества по воле покойного отца, теперь решительно взбунтовался. Он твердо заявил городскому нотариусу, что не согласен с духом завещания, что требует для себя ровно одну треть, в противном случае пусть дело решает суд!

От Микулаша Габджи, предавшегося прекрасной гоштачанке, которая в замужестве расцвела еще более, ничего другого и нельзя было ожидать. Габджи переругались так, что их не могли примирить все три судебные инстанции. Наследственная часть внука, который тем временем упивался знаниями в виноградарской школе, порой висела на волоске. Жил бы старый Михал Габджа, увидел бы он, услышал бы и почувствовал, что оставил он своим потомкам, — никогда, ни за что на свете не взялся бы писать завещание. Ибо это — самый подлый документ в мире! Он, правда, успокаивает умирающего, и душа его, освободившись, может лететь прямо на небо, зная, что поступила справедливо, но эта же бумажка повергает живых в такой грех враждования, что они заживо попадают в пекло со всем тем земным имуществом, что оставил им — по их заслугам — усопший.

СТОЛКНОВЕНИЕ СЕРДЕЦ И ПОЕЗДОВ

Пока Волчиндол надрывался за работой, поверив новому старосте, что только спешное обновление погибших виноградников на американском подвое вытащит его из беды, — Люцийка Болебрухова росла себе да росла. Чем больше вырастала она из детства, тем стройнее и порывистее становилась. Ей бы родиться мальчиком. От покойной матери, сырой, расплывшейся женщины, она не взяла ничего. Вся выдалась в отца: такая же упорная, неотступная в достижении цели, властная и горячая. Хотя в Волчиндоле она и не играет еще большой роли, временами уже начинают поговаривать о том, что-де Люцийка Болебрухова сделана из сплошного «или — или». Нет в ней ни капли половинчатости. Она некрасива, но лишь потому, что в будущем обещает стать красавицей. Голубые глаза уже сейчас васильками синеют на ее лице. Как же они засверкают позже, когда Люцийкино детство без остатка перельется в девичество! Трудно придется тому, в кого вонзится взгляд этих глаз, — все равно, любя или ненавидя. Для любви эти глаза еще робки, но ненависть они уже знают: каждый день в нее погружаются.

Сильвестр Болебрух любит Люцию больше всех детей. Балует ее. Куда ни пойдет, всюду берет с собой. И всякий раз, когда он окидывает взглядом ее змеиной гибкости фигурку, ему кажется, что перед ним — второе, неизмененное издание его самого. Счастлив этот сумасшедший отец, что дочь его, хоть и унаследовала почти все недостатки его собственного характера, достаточно умна, чтобы быть тщеславной: пока что он может исполнять ее желания, не делая глупостей. Но есть нечто нечистое, разделяющее их. Это — новая хозяйка.

Сильвестр Болебрух, перебивавшийся почти два года после смерти жены с большим хозяйством и четырьмя детьми без хозяйки, только с помощью служанок и работников, после переворота вдруг отколол штуку: принял в дом вдову Адама Ребра! За ее работу по дому он обязался обрабатывать ее маленький виноградник и кормить ее четверых детей. Откровенно говоря, это был милосерднейший поступок по отношению к Ребровой. И тотчас оказалось, что более признательной служанки Сильвестр и днем с огнем не нашел бы: дом и все в доме, от горшков до детей обоих семейств, так и сверкало чистотой, так и пахло порядком. Реброва — женщина еще молодая, довольно пригожая, исключительно работящая и безгранично благодарная. Ей было за что благодарить: когда она явилась на Оленьи Склоны — была тощая как жердь; но бежали недели, и она наливалась, молодела, розовела — будто возвращалась в свое гоштачское девичество. Мало этого: с детьми Адама Ребра на Оленьих Склонах обращались почти так, как если бы они родились тут; здесь им жилось куда лучше, чем на дне Волчьих Кутов, в хатенке возле того места, где начиналась дорога, окаймленная сиренью.

Размышляя над тем, что произошло, Реброва не могла решить — поднялась бы она с волчиндольского дна во владения Болебруха, если б знала, что с ней случится потом. Сперва, когда Болебрух обнял ее, разгоряченную, в кухне у плиты, — она чуть не лишилась чувства от неожиданности. И всю ночь молилась, чтоб хозяин образумился. Однако Сильвестр Болебрух такой безобразник, что никакой молитвой его не проймешь. А Реброва такая бедная, такая благодарная… и такая слабая, что чем больше запутывается в расставленных силках Сильвестра, тем слабее становится ее желание сопротивляться; она безмолвно покоряется участи признательной женщины, которая служит не только трудом своим, но и всем, что есть в ней женского.

Хотя грех, запятнавший Болебрухов дом, свершился в тайности и продолжает вершиться с примерной осторожностью, глаза Люции были слишком зорки, от них не укрылось ничего. Новые отношения в доме острыми колючками вонзаются девочке прямо в сердце. На первый взгляд будто ничего и не происходит, — а мучений уже выше меры! Куда их деть, кому излить, что с ними делать? Часть своих мук Люцийка оставляет на могиле матери. Щепотку всыпала в письмо к брату. Львиную долю вложила в свой взгляд, устремленный прямо в лицо хозяйки, — а та тоже не настолько глупа, чтоб не понять: так глядеть может лишь девочка, которая жестоко ненавидит. Остатки мук вылились в словах, сказанных с горечью и ядом:

— Тата, лучше б вы прогнали хозяйку.

Сильвестр будто ждал таких речей от дочери: густо покраснел. И некуда ему было скрыться от Люцийкиных глаз. Осталось лишь трусливо отбиваться наивными вопросами:

— За что ее выгонять? Разве не ведет она весь