Красное вино - Франтишек Гечко

просьбу дочери, смутился: Люцийка заговорила! В первый раз со времени ее бунта!.. Сильвестр глядел на нее во все глаза, а она краснела, но не опускала глаз. Так хороша была она в смущении, какой Сильвестр ее еще не видел. Сердце его забилось быстрее, в голове стремглав пролетела мысль: «Или — или!» Он понял: или он возьмет дочь с собой — и тогда оба, и она и он, будут в выигрыше; или не возьмет — и тогда он проиграет, но она выиграет все равно! А дочь стояла перед ним в напряженном ожидании. И отец не сумел поступить иначе — погладил Люцию по светлым волосам, выговорил разнеженно:

— Ладно… только оденься потеплее!

Люция бросилась ему на шею, заболтала ногами в воздухе.

— Не сердитесь на меня! — шепнула она на ухо отцу.

За столом мачеха, улыбаясь, старалась перехватить взгляд этой упрямой девочки; хотелось и ей помириться с дочерью мужа. Но сияющее лицо Люции приняло выражение, которое не греет и не холодит, а равнодушно принимает к сведению. Все же для мачехи, удел которой, даже после венца, только служить, — и это хорошо; и итого достаточно, чтоб не спотыкаться в работе, не чувствовать между собой и Сильвестром что-то постоянно их разделяющее.

Впрочем, Люцийке некогда разглядывать мачеху. Она принялась отбирать одежду для поездки, рыться в сундучке, где хранились все ее сокровища. Поедет она в кожушке, на ноги наденет фетровые сапожки, на голову — шерстяной платок. Но под ним она повяжется еще красно-желтым турецким платком, такой же был на ней тогда, в Святом Копчеке. Перстенек, подаренный ей во дворе трактира, почернел и погнулся. Люция почистила его золой, выпрямила, с трудом втиснула в него мизинец: режет, но это пустяки. Под конец достала что-то маленькое, матерчатое, расшитое цветами, птицами и сердцами, а в углу — переплетенными буквами «Л» и «Б». До тех пор складывала, приглаживала, заворачивала в бумагу Люцийка эту вещицу, пока та не стала похожа на толстое письмо в белом конверте. Но девочка все еще не была довольна. Перевернула весь сундучок — не успокоилась, пока не нашла красную тесемочку.

Совсем стемнело, но Люцийка не поленилась сбегать вниз, по дороге меж сиреней, к Магдаленке. Вернулась оттуда через час, запыхавшаяся, плотно укутанная в шерстяной платок. И никто не видел того, что она принесла под ним: узелок в красном платочке!

Марек Габджа приводил в изумление директора виноградарской школы Миколаша Алеша и обоих своих учителей — Бржетислава Скочдополе и Иозефа Маржика. От мальчика не ускользало ни одно их слово. Он знал даже то, что они еще только собирались сказать, расспрашивал о вещах, которые следовало объяснить позже, — но, видя такое нетерпение ученика, учителя объясняли это сразу. Марек забегал вперед, рвался вперед скачками, вечно голодный, ненасытный. Он заводил долгие разговоры с учителями, лишь бы поглубже вникнуть в суть дела. Возвращался к предметам обсуждения со всех сторон: хотел знать, не только какие они, но и для чего они, и как выглядели бы с изнанки, и что было бы, если б их не было. Охваченный лихорадкой познавания, Марек открывал, что все вокруг него живет, меняется, переходит из одного состояния в другое, и нет на свете ничего, что не было бы связано с другими предметами или явлениями.

Когда обрезали лозу, Марек показал учителям свою работу. Работа понравилась, но они показали ему лучший способ — на третьем же кусте. Не отходя от Марека, смотрели, как усвоит он их совет. И всякий раз, когда он, согнувшись в три погибели, кончал обрезать очередной куст, учителя хлопали его по плечу. Проверяли, спрашивали: зачем обрезал именно так, а не иначе, и вслух удивлялись его безошибочным действиям, и опять похлопывали по плечу. Попросили его помочь менее понятливым соученикам. Игнацу Грче Марек даже руку водил, чтобы тот не стриг ножницами что попало. Грча — лентяй. Не хочется ему наклоняться, сгибаться у каждого куста, так он придумал просто садиться наземь, обхватив куст ногами. Такая лень возмущала Марека. И он сердито проворчал на товарища, когда тот не хотел послушаться:

— Тебе бы под зад еще мою попону подложить!

Тут же ему стало жаль Игнаца, и он попросил его не обижаться. Грча не обиделся — только покраснел. Но больше не садился — склонялся над кустом, хоть это непривычно было его неуклюжему телу.

Директор Миколаш Алеш глаз не сводит с Марека. И всякий раз, как тот отличится, дарит его любовной улыбкой. А это для Марека — больше, чем высшая отметка. Это — то, что заставляет его непрестанно утопать в блаженстве. В школе Марек служит примером. А после занятий он помогает своим преподавателям учить ухаживать за деревьями, высевать овощи в ящиках, прореживать рассаду, перекачивать вино в подвале, вносить удобрения, поправлять дорожки в саду и в парке, ухаживать за растениями в парниках. Быть чем-то, значить что-то, вести за собой — вот его назначение в жизни!

В конце марта, когда с самого утра жарит солнце сквозь стеклянные стены и крыши школьных парников, ученики приступают к самой праздничной из всех виноградарских работ. Сидя или стоя за длинными столами в самом просторном парнике, они орудуют ножницами и ножами. Двенадцать человек готовят американскую лозу и нарезают привой из благородных сортов. Остальные двенадцать делают прививки острыми окулировочными ножами. Меняются каждый день: сегодня настригают подвой и привой, укладывают привитые саженцы в ящики с опилками; завтра точат ножи, сами прививают. Директор Миколаш Алеш с учителем Бржетиславом Скочдополе проверяют работу: не отвалится ли привой, если махнуть прутом, точно ли прилегает срез, не помешает ли что-нибудь срастись воедино дичку с культурной лозой. В первый же день, еще до начала работ, директор поставил смелую задачу: он хочет научить своих питомцев безукоризненно прививать в день по тысяче саженцев. Но тут же он оговорился, что поставит единицу даже тому, кто достигнет хоть четвертой части этого числа. Он просит учеников не торопиться, стараться сделать хорошо.

Не успел Миколаш Алеш закончить свою речь, а у Марека готово уже пять саженцев! Директор берет их в руки, взмахивает, как хлыстиками, ищет, где соединение; и пока он этим занят, перед Мареком лежат еще три готовых саженца!

— Где вы научились прививать, Габджа?

— Дома, — ответил Марек, не отрываясь от работы.

— Кто же вас учил? — удивился директор.

— Отец, — сквозь зубы прошипел Марек: он держал во рту прутик. — Я прививаю уже седьмой год.

— Вот как! Для меня это неожиданность. Что ж, посмотрим, сколько штук вы сегодня сделаете. А работа ваша хороша.

Директор, улыбаясь, следил за работой ученика. Ни он, ни Бржетислав