Красное вино - Франтишек Гечко

Так шла работа все утро. В двенадцать часов сдали все, что успели сделать. Директор с учителем перебрали саженцы, отделили хорошо привитые от неудачных. Результаты записали в тетрадь: Игнац Грча — сорок пять штук, из них сорок негодных. Якуб Крист — шестьдесят две, из них двадцать пять бракованных. Иожко Болебрух — на пять больше, зато все хорошо привиты. Он хоть медлителен, но добросовестен. Мачинка сделал на десять штук больше, но слишком поторопился: семнадцать прутиков распались при взмахе. Марек Габджа — четыреста девяносто три! При этом директор объявил, что проверять работу Габджи нет надобности, и пожал ему руку.

После обеда работа возобновилась ровно в час; ученики сами так просили. Их охватила страсть соревнования.

В три часа в школьные ворота въехал воз, запряженный черными, как уголь, жеребцами. Ученики подняли глаза от работы. Иожко Болебрух бросил все, побежал к возу. За ним вышел и директор. Марек Габджа узнал коней. Но Сильвестр Болебрух не очень-то его интересует. Однако… кто эта девочка? Сняла шерстяной платок — и на голове ее запестрел красно-желтый турецкий платочек! Марек протер глаза, перестал работать. Люцийка! Все внутри у него вспыхнуло, запылало огнем. Но так продолжалось недолго: директор увел приезжих в здание интерната, работник подтянул коней к крыльцу. Марек снова взялся за работу, еще быстрее, еще энергичнее замелькали его пальцы, — он и сам не знает, как это у него получается! Вечером, когда сдавали саженцы, директор насчитал за ним шестьсот две штуки. И записал в тетрадь: «Четыреста девяносто три плюс шестьсот два — тысяча девяносто пять». Восхищенно похлопал Марека по плечу.

— Да ты артист, парень! Я бы так не сумел!

За ужином в интернатской столовой Болебрухи сидели за отдельным столом, вместе с директором и обоими учителями. Место Марека расположено так, что он был обращен спиной к ним. И он не оглянулся бы ни за какие блага мира. Быстро проглотив ужин, он скрылся в спальню. Но едва успел он сесть на свою койку — все товарищи еще ужинали, и спальня была пуста, — как кто-то открыл дверь. Марек не видел, кто именно: он задумался, опустив голову в ладони. Шаги направлялись к нему.

— Марек!

Марек вскочил как ужаленный. Ничто на свете не жалит так сладко, как голос Люцийки! В руке у нее красный узелок, на голове красно-желтый турецкий платочек, в глазах синеют два расцветших василька… Она выросла, похорошела с тех пор, как он ее видел на рождество.

— А я тебе привезла гостинца от ваших…

Марек не знал, что сказать. Стал развязывать узелок — хоть какое-то занятие… Руки его противно тряслись. Он едва набрался духу, чтоб поблагодарить:

— Большое спасибо, Люцийка.

— Не за что. Ваши тебе поклон шлют. Жалеют тебя…

— Жалеют? — в ужасе переспросил Марек.

— Ну да! Думают, что тебя выставят из школы, потому что наш Иожко и Либор Мачинка, когда пишут домой, много на тебя наговаривают.

Марек сел на постель, дрожащими от волнения пальцами развязывал узелок, стараясь припомнить, что сделал он дурного? И неизвестно почему, ему было стыдно.

— Что же они на меня наговорили? — спросил он, вынимая из узелка пакетик, тщательно завернутый в белую бумагу и перевязанный красной тесемкой.

— Это ты не рассматривай сейчас, — повелительно сказала Люцийка. — Посмотришь потом, когда я уйду!

Марек отложил пакетик, недоуменно взглянул на Люцию.

— Они пишут, что ты упрямый, споришь с учителями, все время расспрашиваешь, с толку их сбиваешь…

— А больше ничего?

— О том, что ты глупый, больше не пишут.

Марек глубоко перевел дух. Самообладание возвращалось к нему.

— А пан директор за ужином расхваливали тебя. Показали татеньке тетрадь — сколько кто из вас привил саженцев. Ты — тысячу девяносто пять, я точно слышала; а наш Иожко вроде только сто пятьдесят — не запомнила.

Стали возвращаться поужинавшие ученики, и Марек забеспокоился. У него было такое чувство, как если бы его застали за чем-то нехорошим. Будут теперь дразнить Люцийкой… А та сконфузила его еще пуще: наклонилась — Марек сидел на койке, на злополучной своей попоне, — сунула ему под нос руку.

— Смотри! Тот самый, что ты мне в Святом Копчеке подарил! — Она пошевелила мизинцем, на котором сидел перстенек. — Тесен стал, купил бы ты мне побольше!

И с легкостью, какой можно было только позавидовать, чуть-чуть зарумянившись, Люцийка отскочила от красной как рак жертвы своего смелого нападения. Шумно поздоровалась с Якубом Кристом и Либором Мачинкой, только что вошедшими в спальню. Брату бросила короткое замечание, что он похудел и подурнел.

Юные волчиндольцы расселись: Люцийка с Иожкой — на постели Марека, Мачинка с Кристом — на койке Криста. Марек остался без места. Сесть рядом с Люцийкой — стыдно, а к Мачинке и Кристу — не решается, потому что: тогда пришлось бы смотреть Люции в глаза. Но девочка сама усадила Марека напротив себя.

— Ох, какой ты нескладный! — промолвила она, чтоб смягчить свою решительность.

Люция самоуверенна на диво. Лет ей неполных четырнадцать, а держит себя, как семнадцатилетняя. Судачит с ребятами, как судачила с ними, бывало, у часовенки святого Урбана. Марек Габджа никак не войдет в колею. Ему мешает еще и то, что остальные ученики обступили их тесную группу. И Люцийка обращается к ним, расспрашивает, как учится ее брат, как — Мачинка, Крист и… Габджа.

— У него в аттестате за полугодие будто штакетник вырос — одни единицы! — ответил Матей Осольсобе.

— А у нас о том только и болтают, что его из школы выгонят! — во все горло захохотала Люция.

— Хотел бы я знать, кто из нас пишет домой такую чушь? — вспыхнул Якуб Крист.

Люцийка резко отклонилась от брата, показывая при этом одной рукой на него, другой — на Либора. Раздался смех, сквозь который долетел ясный голос Матея Осольсобе:

— Браво, барышня!

К счастью, в эту минуту вошли директор с учителями и Большой Сильвестр. Смех утих, провинившиеся не успели даже покраснеть. Все встали. Директор начал объяснять гостю, представлять ему учеников, завязался разговор. Большой Сильвестр высился посреди спальни, как аист среди кур и цыплят на птичьем дворе. Он держался так, будто сам был директором, а директор и учителя — его работниками. Он задавал ученикам наводящие вопросы, чтоб таким дешевым способом выведать, как ведет себя в школе его Иожко; хвалил других, а сына хулил. Мнение директора и учителей ему уже было известно, теперь он хотел докопаться до самого сокровенного. Наиболее искренние ответы он вытянул из самых отъявленных лодырей —