Красное вино - Франтишек Гечко

— А как учишься ты? — спросил Болебрух Грчу.

— Плохо! — сознался тот. — Терпения у меня не хватает сидеть и зубрить, как Мачинка. Меднолобый я! — И, как бы в знак раскаяния, Грча хватил себя кулаком по лбу.

— Не столько меднолобый, Грча, сколько ленивый, — поправил Миколаш Алеш.

Эти слова тоже были поводом к веселью. Засмеялся и волчиндольский туз.

— А твои дела как, Якуб? — обратился он к Кристу.

— Я самый тупой, — со смехом ответил Якуб. — Мне просто дурно делается, когда услышу, как Иожко бормочет: «Серая плесень живет на хлебе, образуя на нем зеленоватые пятна; розеточная плесень паразитирует на варенье, затягивая его поверхность кожистой пленкой…»

— Вот видите, Крист, здесь вы это знаете, а стоит спросить вас в классе — словечка не добьешься! — укоризненно сказал директор.

— Я считаю, Якуб, кто хочет знать — должен учиться, — заключил Большой Сильвестр, очень обрадованный тем, что его Иожко оказался молодцом.

— Ничего подобного! Вон Габджа ничего не учит, а знает все. Он уже и гимназистов перегнал!

Большой Сильвестр перевел взгляд на Марека и рассматривал его внимательно, будто видел впервые. Однако ни о чем спрашивать не стал. Всякий раз, когда Сильвестр видел мальчика или только думал о нем, всплывал перед его внутренним взором образ Кристины. Сын и лицом на нее похож.

— Как же это он делает: ничего не учит, а знает? — продолжал расспросы Болебрух.

— А никак. Он заранее знает!

— Но что же он делает, если не учит?

— Сначала, по вечерам, что-то пишет и читает, потом садится на свой сундучок, голову в ладони — и сидит так битый час. Думает. Потом встает и начинает учить вашего Иожка.

Сильвестр смутился. Марек — тоже. Встретились два твердых взгляда. Теперь Сильвестр знал все, что хотел узнать. Похлопав Марека по плечу, он сказал, что хорошо, когда товарищи помогают друг другу. После этих слов он почувствовал, что здесь ему больше нечего делать. Попрощался с сыном, пожал по очереди руки всем ученикам. Люцийка последовала его примеру.

Директор, учителя и Сильвестр уже вышли из спальни, остановились, разговаривая, в коридоре. Люция, воспользовавшись суматохой, шмыгнула в угол спальни, где стоял растерянный Марек. Встала перед ним так, чтоб только он мог видеть ее лицо — и, прежде чем пожать ему руку, шепнула прямо в глаза ему три лукавых словечка. А потом крепко сжала его руку и крикнула, чтоб слышали все:

— Счастливо оставаться, Марек!

Ох, эти три лукавых, веселых словечка! Застряли в середке сердца — и оно сразу наполнилось ими. Никто их не знает — только он один. И, обернувшись к окну, за которым в вечерних огнях переливался Западный Город, Марек шепотом повторил:

— «Ах ты глазастый!»

Рука еще горяча от крепкого пожатия. Завтра эта рука привьет по меньшей мере на пятьдесят саженцев больше — на сто больше! — потому что ею будет водить счастье.

Марек развязывает пакетик, стянутый красной тесемкой; расстилает на конской попоне платочек, — платочек так и светится, расшитый цветами, птицами, сердцами. Наверное, от Магдаленки, подумал мальчик. Но нет — инициалы в углу не Магдаленкины! Внезапно поняв, чьи они, Марек мгновенно спрятал платочек в карман.

— Ах ты глазастая! — прошептал он, отвернувшись к окну.

Так благодарит он Люцийку, которая сейчас готовится лечь спать в гостевой комнате, чтоб еще до рассвета двинуться в дальний путь из Западного Города в Волчиндол — через двенадцать деревень с селами, через шесть рек с ручьями, через три горы с долинами.

Весенние дни и недели Марек прожил в радостном подъеме. С каждым днем он становился тверже духом. Еще после рождества директор Миколаш Алеш посоветовал ему посещать вечерние курсы для завершения среднего образования; занятия происходили три раза в неделю, — и добрых три месяца Марек жил в постоянном страхе, что не справится с учебным материалом, как бы ни старался! Эти страхи поддерживались тем, что к концу марта из шестидесяти слушателей курсов осталось только тридцать. Кроме Марека, то были все взрослые люди, с усами, а то и с начинающейся лысиной, многие в военной или жандармской форме. И Марек казался себе среди них цыпленком, попавшим в компанию петухов. Преподаватели вечерних курсов материал излагали сжато: почти ничего не объясняли, просто диктовали; торопились, избегали подробностей — объяснять было некогда. Говорили резко: понимаешь — хорошо, не понимаешь — уходи, не мешай! При таких обстоятельствах Марек никак не мог сообразить, надеяться ему или убираться подобру-поздорову? Стоило ему подумать о пятнадцатом июня, на которое были назначены экзамены, или взглянуть на своих товарищей по курсам — солидных, с очками на носу, — как в животе у него начинались колики. Но с тех пор как Марек стал обладателем Люцийкиного платочка, его словно подменили. Он переборол все опасения и начал твердо верить, сильно желать. Сначала ему стали удаваться письменные работы, потом — чертежи, а под конец перестала охватывать дрожь, даже когда его вызывали к доске. Постепенно, по мере того как весна завоевывала все больше и больше прав, Марек завоевал расположение преподавателей и уважение слушателей курсов. Преподаватели осведомлялись о его мнении всякий раз, когда отчаивались вытянуть правильный ответ из других курсистов, а курсисты привыкли на переменах толпиться вокруг Марека Габджи — жандармы, военные, господа с усиками и лысинами — чиновники…

Экзамены продолжались весь день. Вырвавшись из рук одного экзаменатора и направляясь к следующему по коридору городской гимназии, Марек Габджа не забывал вытащить из кармана платочек, кинуть на него быстрый взгляд. И шепнуть:

— Ах ты глазастая!

И каждый раз после этого, представ перед очередным преподавателем, Марек переполнялся радостью.

На другой день все слушатели курсов ждали перед дверью учительской. Вызывали по алфавиту: Андрлик, Бенеш, Гане, Гребечи, Габджа. Марек вошел. Во главе длинного стола сидел директор гимназии, по сторонам — преподаватели. Марек успел даже пересчитать их: двенадцать человек.

— Марек Габджа! — вызвал директор.

— Я, — со стесненным сердцем откликнулся Марек.

— Экзамены вы выдержали с отличием. Поздравляю!

И он, протягивая аттестат, пожал Мареку руку.

— Енечек, Енчо… — назвал директор следующие фамилии, и школьный служитель у двери повторил:

— Енечек, потом Енчо!

Марек Габджа нес в себе столько радости, что едва держался на ногах. И в ворота школьного парка вошел как пьяный. А вон и Миколаш Алеш спешит ему навстречу!

— Ну, господин выпускник, каковы успехи? — Он взял из рук Марека аттестат. — Вот видите, я так и знал!

Он крепко пожал Мареку руку и пригласил к себе на ужин.

На следующий день после обеда Миколаш Алеш поставил выпускника гимназии перед холстом размером не больше Люцийкиного платочка и начал писать портрет. Неделю позировал Марек, удивляясь, как с каждым днем