Красное вино - Франтишек Гечко

сминаемого железа, треск ломающегося дерева. Невольно Марек схватился за раму окна и потому остался на месте, в то время как остальные попадали со скамей, поднялись, снова упали… Поезд рывками скачет назад, трещат стенки вагона. Марек выглянул в окно — впереди высилась груда переломанных, вздыбленных вагонов, и над ними курилась пыль… Люди на перроне хватались за головы, кричали что-то. Наконец поезд замер в неподвижности, и все, кто только мог, кинулись наружу. Кричала жена учителя Скочдополе, молилась кухарка.

— Поезда столкнулись! — крикнул сторож, выбрасываясь в окно.

Этого Марек уже не слышал. По лицу его, из раны между правым глазом и ухом, стекала кровь. Он очнулся, когда на востоке, над ровной чешской землей, вставало солнце. Марек приподнялся — и увидел себя уже не в вагоне, а на земле, между рельсами.

— Как вы себя чувствуете, Габджа? — услышал он над собой плачущий голос жены Скочдополе.

— Хорошо! — ответил он, недоумевая, как и когда выбрался из вагона. Рука его инстинктивно поднялась к правому виску и наткнулась на бинты, закрывшие ему глаз.

— Вы можете ходить? — с состраданием окинула его взглядом молодая женщина.

Рядом с ней стояла кухарка и громко причитала.

— Конечно. — И Марек сделал несколько шагов.

Его обступили товарищи, радовались, постепенно приходя в себя после пережитого ужаса.

Марек посмотрел на вагон. Все окна были разбиты, стенки покорежены. Ребята рассказали Мареку, что на него свалился с полки тяжелый чемодан с провиантом, и все думали, что Марек умер, потому что он лежал без сознания почти целый час. Обитый железом угол чемодана ударил его в висок…

Вокруг поломанных вагонов уже работали солдаты, слышались резкие команды офицеров. Уполномоченные партии клеверного листка ругательски ругали стрелочника, пославшего встречный поезд не на ту колею: машинист товарного состава, груженного углем, был ни в чем не виноват. Убито было шесть человек, ранено семьдесят… Все раненые из «клеверной» экскурсии уже на ногах, только один какой-то ученик виноградарской школы, говорят, умирает.

Марек от души пожалел беднягу. Спросил Якуба Криста:

— Кто же из наших умирает?

— Да ты! — засмеялся Якуб. — Лежал, как колода на земле, — что же еще можно было о тебе подумать?

Марека начала бить дрожь. Только теперь, услышав разговоры о собственном умирании, он почувствовал страх. Уполномоченных же он просто видеть не мог.

Скоро пришел аварийный поезд, «клеверная» молодежь и «соколы» набились в него. И когда проезжали мимо разбитых вагонов и вклинившихся друг в друга паровозов, Марек увидел в полном объеме, что такое столкновение поездов. «Клеверная» молодежь молчала; при каждом толчке вздрагивала, сжимала зубы. Когда поезд отошел от станции, в вагон явились уполномоченные, подсели к Мареку. Чем дольше они его расспрашивали и исповедовали, тем бледнее он делался, тем слабее себя чувствовал. Трудно было не поверить им, что он тяжко ранен. Уполномоченные утешали его лишь тем, что если бы в Бржецлаве поезд не повернулся задом наперед, виноградарская школа уже не существовала бы! Впрочем, даже такое утешение чего-нибудь да стоит. А потом уполномоченные стали наперебой уверять Марека, что, как только доберутся до Праги, его тотчас отвезут в больницу. Это совсем доконало мальчика, и он вынужден был прилечь. Скочдополе кинулся угощать пострадавшего своим вином, его жена — пирожками. Но едва уполномоченные ушли, как Марек тотчас, будто чудом, оправился и встал.

В Праге на вокзале поезд окружили фельдшерицы и доктора — их можно было узнать по белым халатам с красным крестом на рукаве. В передних вагонах лежали раненые «соколы», и белые халаты устремились туда. Но двое из них — женщина и мужчина — отстали, как бы кого-то разыскивая.

— В каком вагоне ученики виноградарской школы? — крикнула женщина, толстая как бочка; белый халат на ней чуть не лопался по швам.

— Здесь! — высунулся из окна Скочдополе.

— Есть ли среди вас Марек Габджа? — осведомилась фельдшерица.

— Вот он! — закричал Грча.

У Марека земля ушла из-под ног; фельдшерица и доктор втиснулись в вагон; Марек попытался улизнуть через вторую дверь, но Грча перехватил его, передал врачу. Мареку не на шутку стало плохо. Но воля к жизни помогла ему вырваться из лап медицины; только эта воля и спасла его от больницы. Врач, правда, сняв повязку, заявил, что рана опасная — чуть-чуть правее, и был бы конец; но, вычистив и смазав ее щиплющей мазью, он сказал, что все очень хорошо и вместо повязки можно обойтись нашлепкой пластыря. Платить не нужно.

Марек просиял: глаз ему открыли, и Прага ждала его!

На улицах не протолкаешься. На балконах — народ, на крышах — народ, в окнах — народ… И все кричат, как нанятые, машут руками.

— Наздар! Наздаааар![76]

Среди секундного затишья, когда чуть смолк прибой голосов, как бы собираясь с силами для новой бури, откуда-то сверху пронзительно прокричали:

— Это словаки, которые попали в крушение!

Возглас этот будто хлыстом ожег толпу:

— Наздар! Наздааар! Наздааааааар!

За пять дней, что Марек провел в Праге с экскурсией, рана его на виске поджила. А то, что он видел, слышал, испытывал и ощущал, совершенно ошеломило его: он утратил чувство времени. Когда человека беспрестанно превозносят — нечего удивляться, что он забывает думать о доме. О доме он вспомнит тогда, когда ему придется плохо. Так и Мареку некогда было послать в Волчиндол хоть открыточку. В доме, где его поселили с Якубом Кристом, писать вообще было невозможно. Приходилось удивляться только одному: чета старичков заставила словацких школьников лечь на свою единственную кровать, а сами спали на полу, на старых одеялах, прикрываясь пальто! Нет, Мареку некогда было писать. Он все время или сам расспрашивал, или отвечал на расспросы. И кроме того: спортивные выступления «соколов», музей, театр, костелы, Град…[77] Где тут еще думать о Волчиндоле!

А в Волчиндоле царило страшное смятение. Весть о столкновении поездов прилетела в Зеленую Мису в день катастрофы, к вечеру. И пока перебралась она через Паршивую речку в Волчиндол, число убитых и раненых утроилось. В четырех волчиндольских домах не было сна, — его заменил женский плач; мужчины молча стискивали зубы. Следующий день не принес никаких новостей. На третий день невозможно стало долее выносить неизвестность. Не выдержали даже мужчины, как ни тверды они. Двое — один с Волчьих Кутов, другой с Оленьих Склонов — встретились, угнетенные общим горем, у газетного киоска на станции в Сливнице. Свежие газеты еще не пришли из Западного Города, их привезут через час, а вчерашние сообщали только ничего не говорящее общее число убитых и раненых. До чего же коварны и подлы эти цифры: никто не угадает, что скрыто за ними! Но именно то,