Красное вино - Франтишек Гечко

делается за Паршивой речкой. Местечские насмешки и жалость гоштачан остаются, бессильные, на той стороне, пока река, разливаясь в начале и конце зимы, не уносит в Дунай все, что накопилось вдоль ее берегов. Эта водная артерия всегда была доброй помощницей Волчиндолу: предохраняла его от зеленомисской скверны, поддерживая в нем непреклонный и неиссякаемый геройский дух.

Впрочем, мало хорошего попадает в Волчиндол из Зеленой Мисы через мост над Паршивой речкой. Зеленомисские невесты, выданные в Волчиндол, на работу ленивы. Но не были бы они могучи, как колоды, да не рожали бы добрых работников — Волчиндол очень скоро совсем захирел бы. И от мужчин, проникающих в Волчиндол из Зеленой Мисы, не много пользы. Лучший тому пример — Штефан Червик-Негреши; этот, правда, еще туда-сюда, а вот есть такой негодник Громпутна — тот так и застрял где-то в Америке!

Но тринадцать лет назад прошел по мосту в Волчиндол мимо святого Яна человек, достойный внимания: Урбан Габджа.

Без него филлоксера совсем одолела бы Волчиндол. Правда, она и так его одолела, но под руководством своего старосты деревня постепенно поднимается. Урбан Габджа никому ничего не приказывает — он только подает пример, советует, объясняет. И Волчиндол роет землю, — да так, что рвутся жилы. Уже три года подряд. Он вывернул наизнанку сто двадцать тысяч квадратных саженей плодородной земли почти на метровую глубину. Это — подвиг, какого не свершить Зеленой Мисе и за сто лет. Нельзя при этом забывать, что у волчиндольцев нет ни лошадей, ни волов, — есть только заступы и мотыги в руках! И нет у них белого хлеба с салом толщиной в ладонь — есть у них одни только сухие локши, помазанные тонким слоем сливового повидла…

Четыреста восемьдесят тысяч новых саженцев на американском подвое за три года! Несгораемый шкаф волчиндольского кредитного товарищества трещит, набитый долговыми расписками виноградарей: все зеленомисские вклады превратились в волчиндольскую лозу, выращенную на дичке-бернардине. Продержаться бы еще два-три года… Еще два-три года будет на волчиндольских склонах родиться лук и чеснок вместо винограда. А ссуды кредитного товарищества, если и не будут увеличиваться, то, во всяком случае, закиснут на том же уровне.

Виноградники Урбана Габджи не требуют обновления. Они уже прошли через все эти муки. И хорошо перенесли войну, даже разрослись еще пышнее. Именно они — и только они — и сделали старостой своего владельца. И хотя Урбан Габджа состоит в партии социал-демократического бича, Волчиндол рассудил правильно: главой общины должен быть человек, умеющий управиться со своим хозяйством. У кого свое запущено — тому старостой не бывать, разве что звался бы он Сильвестром Болебрухом.

Одно плохо: закачался, накренился мощный столп, на который всей тяжестью своей опиралась устоявшаяся жизнь в доме Урбана Габджи. Этим мощным столпом была Кристина. Не согнули ее стихийные бедствия — от градобоя до долгов; войну перенесла, и глад, и мор как героиня, не впала в отчаяние. Ни разу ей в голову не пришла мысль, что быть женой мелкого виноградаря — почти то же самое, что быть галерным каторжником. Все ее мучения без остатка утонули в бездонной любви. В силу этой любви ни разу не подняла Кристина взора из глубины Волчьих Кутов на гордые, богатые Оленьи Склоны. Все тяготы, свалившиеся ей на плечи, донесла туда, куда полагалось. И бремя детей своих, живых и мертвых, честно выносила она. Но после войны — хотя самой ей казалось, что чем больше она трудится дома и на виноградниках, тем делается здоровей и сильнее, — после войны Кристина вдруг почувствовала, что где-то глубоко внутри она устала, измучена, сожжена частыми вспышками новых жизней у нее под сердцем. Последние детские мешочки не донесла и до половины дороги. Быть может, если б вместо сливницкого доктора Дрбоглава умер зеленомисский настоятель, для Кристины нашлось бы лекарство. Но сколь опытным был сей духовный врачеватель в приведении своих овечек к престолу всевышнего, столь же невежественным оказался он — пока и сам не умер от водянки — в исцелении паствы от недугов телесных и социальных.

Нельзя служить двум господам — и это не пустые слова. Настоятелю-то было хорошо: он служил только богу. А Кристина Габджова, жена мелкого виноградаря, не подчинилась правилу, запрещающему служение двум господам. Не подчинилась она, конечно, потому, что была женой бедняка, а общий удел всех бедных женщин — носить сразу два груза: путну с навозом на спине и ребенка под сердцем.

Животных и то не нагружают сверх меры. Самый требовательный хозяин, о котором не сразу и скажешь, чего в нем больше — жестокости или беспощадности, — прекрасно знает, когда надо перестать нахлестывать лошадь. На первый взгляд покажется, что нехорошо сравнивать человека со скотом. Ведь человек обладает свободной волей! Верно, обладает; однако лучше было бы, если б муж привязал Кристину Габджову на цепь, узнав, в каком положении она находится. Но Урбан Габджа, староста, имеющий право распоряжаться односельчанами, одного сделать не в силах: ограничить свободу воли своей жены. Он и не пытается этого сделать, потому что голова его полна общественных забот, а ноги гудят от беготни по общественным делам — то в Зеленую Мису, то в Сливницу; и все меньше остается у Урбана времени на то, чтоб быть хозяином в доме и работником в виноградниках. А Кристина, глупая, как все женщины, которые очень любят своих мужей, не сердится на мужнину занятость, не попрекает его, как умные жены попрекают мужей-старост. Она только работает — за себя и за него. И носит оба груза: путну с навозом на спине, ребенка под сердцем.

Но однажды донесла она все это лишь до середины, склона — и там освободилась и от того и от другого. Урбан, бросив старостовские дела, примчался, отнес Кристину на руках в дом — тогда пришлось ему напрячь все силы, чтоб только сохранить жене жизнь. Воробушка, матери учителя, что так хорошо разбиралась во всяких хворостях, уже не было — умерла от старости; а зеленомисские повитухи были глупы как пробки — не знали даже того, что есть в Сливнице окружная больница. Урбан-то об этом знал, но пока он убедил Кристину с ее свободной волей, что грешно жалеть деньги, нутро у нее так уже воспалилось, что ей сделалось безразлично — понесут ее в Сливницу или повезут. Пока Кристина пылала в жару, пока положение ее было таково, что доктора только плечами пожимали, она спокойно лежала в больнице. Но едва горячка спала, Кристина заторопилась домой; твердила упрямо, что от святого Михаила до святой Люции времени достаточно, чтобы и мертвому воскреснуть. Впрочем, тут она была права. И вот Урбан заплатил больнице две тысячи и