Красное вино - Франтишек Гечко

И сразу опять все стало хорошо. По крайней мере — лучше, чем было. Магдаленка отдала матери поварешку: как ни старалась девочка заменить хозяйку, ей это не удавалось. С каждым днем дом постепенно приобретал прежний вид. К рождеству, когда Марек приехал на каникулы, — он учился уже на втором курсе виноградарской школы, — ничто не говорило больше о том, что нет вещи на свете хуже, чем падение столпа, на котором стоит, лежит и висит все в доме.

Как хорошо, когда этот столп стоит неколебимо! Особенно это чувствуется на рождество. Все семейные радости обвиваются вокруг него, как виноградные плети вокруг колышка из акации. Ах, Кристина, Кристина! Без нее люди в домике с красно-голубой каймой прозябали бы неизвестно для чего, без улыбки, без веселья, без интереса к жизни. Какая была Кристина новая, радостная! И эта новизна ее и радость становились особенно заметными, когда взоры домашних устремлялись в пустоту прошедших месяцев, в глухие дни осиротелости, не имевшие другого содержания, кроме печали да беспорядка.

Ах, будьте благословенны, ясные зимние дни! Как ты прекрасен, день святого Яна, когда волчиндольские женщины ранним утром входят в зеленомисский костел с корзинами в руках! И все они направляются к боковому алтарю святого Урбана, где, помолившись на коленях, вынимают из корзин бутылки с вином и ставят их на алтарь. Бутылок всегда по две: одну ставят слева — для нового администратора[78], временно заступившего место покойного настоятеля (хотя новый пастырь и не очень нравится прихожанам); другую бутылку оставляют справа — для свячения. За все время, что стоит Волчиндол, этого долга не забывала выполнить ни одна волчиндольская женщина, как бы бедна она ни была. Бутылки — белого стекла, и издали, из центральной части храма, можно видеть искристую игру красок и прозрачность вина; а церковный служка еще и вытирает запотевшее стекло бутылок, отчего краски делаются чище и ярче. Занимаясь таким богоугодным делом, церковный служка смахивает на старшего официанта в кабачке Гната Кровососа, что в Сливнице.

Самые большие бутылки — двухлитровые, из белого шлифованного стекла, с филигранными стеклянными пробками — поставила на алтарь Люция Болебрухова. Бутылки наполнены жидкостью, похожей на смолу; свет свечей пробивается сквозь нее лишь с краю, — и там, по краям, жидкость пылает, как алая кровь.

Кристина Габджова принесла простые литровые бутылки, наполненные розовым вином из португала; как красные камушки в колечках, светятся они перед святым Урбаном, перед которым сегодня, праздника ради, зажжено двенадцать свечей.

Агнеша Сливницкая принесла зеленоватый сильван, цвета виноградного листа летом; Филомена Эйгледьефкова — золотой сок желтого медовца; алтарь так и переливается красками различной глубины, оттенка и прозрачности. Будто драгоценные камни рассыпаны у ног покровителя Волчиндола! Будто обнаженные души волчиндольских виноделов легли здесь друг возле друга: от злобной, фиолетовой — Панчухи, до желтоватой, степенной — Бабинского, или бледной, печальной души Марии Громпутновой.

После мессы администратор совершил обряд свячения, однако, ко всеобщему неудовольствию, не произнес приличествующей случаю проповеди; зато тем усерднее окропил он святой водой дары волчиндольской земли. Был бы он сообразительнее — запомнил бы сейчас, чье вино будет пить. Но, к сожалению, администратор неважно разбирается в радужных переливах вин. Его достославному предшественнику, покойному настоятелю, достаточно было одного взгляда, чтобы увидеть, в каком месте алтаря расставили свои приношения волчиндольские овечки, а по цвету и прозрачности вина он умел безошибочно определить степень их винодельческого мастерства. Новый же пастырь, хоть и любил выпить, ничего в этом не понимал и никогда понимать не будет, потому что обычная приверженность к вину никогда не разовьет его вкусового чувства настолько, чтобы он мог постичь истинную ценность напитка, излюбленного всеми святыми апостолами, и прежде всего — самим Иисусом Христом. Поэтому, чтоб не возникло ошибки из-за неопытности нового пастыря, — а в таком деле ничего нет хуже ошибки, — к горлышку каждой бутылки, поставленной с левой стороны алтаря, были привязаны бумажки с фамилией винодела. Такая мера предосторожности, как правильно рассудили в Волчиндоле, когда речь зашла о свячении вина, была совершенно необходимой ввиду смены приходского начальства.

Люция Болебрухова приехала в костел на лошадях. После богослужения ей пришлось задержаться в Зеленой Мисе — работник сказал, что надо сводить коней к кузнецу, подковать правого. И все же через какие-нибудь четверть часа Люция уже катила из Местечка, через Гоштаки, к Паршивой речке.

Кристина Габджова тоже отстала от женщин. В костеле ее вдруг охватил озноб. А ведь утром, когда шла сюда, чувствовала себя хорошо. Вся прежняя хворь и оставшаяся после нее слабость будто выпарились из тела. Но обратно идти было трудно. Надежда, что озноб пройдет, если двинуться побыстрее, не оправдалась. Кристина была закутана не хуже прочих волчиндольских женщин — и все же не могла согреться ни быстрой ходьбой, ни даже в распивочной гоштачского кооператива, куда она зашла, хотя и не любила встречаться с Микулашем Габджой и его спесивой женой. Больше того: Кристина чувствовала, что с каждой минутой, проведенной возле теплой печи, силы ее убывают. Она не стала жаловаться, не стала слушать семейных разговоров, понимая, что уж они-то меньше всего ее согреют; вышла, торопясь как можно скорее попасть домой. Но на мосту возле святого Яна из Непомук ноги ее подкосились, и, с большим трудом удерживая равновесие, опустилась Кристина на низенькую ограду. Быть может, она даже не видела, чьи кони, чья коляска скачет к ней, — только смотрела изумленно.

Люция соскочила еще на ходу, и работник круто осадил вздыбившихся жеребцов. Люции ни о чем не надо было спрашивать. Все прочитала она по лицу Кристины, по глазам ее, из которых вытекли уже последние слезы мужества и которые теперь как бы говорили: «Сдаюсь!»

— Я отвезу вас домой, тетушка. — Люция забрала у нее корзину, передала работнику, который не мог слезть с козел, потому что удерживать коней было делом совсем не легким.

— Мне страшно холодно, — бормотала Кристина, когда ее вели к коляске.

Девочка вскочила в кузов, протянула руку женщине, втащила ее. По тому, как тяжело поднималась в коляску волчиндольская старостиха, по тому, как бессильно опустилась она на сиденье, Люция поняла, что подоспела в последний момент. И голосом, по-болебруховски строгим, она приказала работнику:

— Штефан, быстрее!

Хорошо отдохнувшие лошади пустились вскачь; но Люция увидела — мать Марека хватается за сиденье, упирается ногами в дно кузова, цепляется даже за нее; значит, надо придержать лошадей.

— Штефан, тише!

Жеребцы пошли плавной рысью. На том месте, где дорога сворачивает к Долгой Пустоши, откуда ближе всего и удобнее проехать к Оленьим