Красное вино - Франтишек Гечко

один не хотел брать на себя ответственность. Оба знали — жизнь больной висит на волоске, который все равно оборвется, но рвать его преждевременно, ради крошечной искорки отчаянной надежды — им больно. Врач, как бы ни был он закален своей практикой, не сделает такой вещи без согласия мужа. А мужу, чтоб утвердительно кивнуть, нужно увидеть в глазах врача хоть маленькую надежду…

Иной раз все решает смелость. В бою неважно, кто первым крикнет: «Огонь!» Марек, просиживающий над матерью дни и ночи — виноградарская школа со всей ее премудростью не имеет сейчас на него никакого права, — полон такой смелости.

— Пускайте! — процедил он сквозь зубы; и Урбан согласно кивнул.

Доктор взялся за дело. Обмыл Кристине руку. Подождал, пока Марек подложит ей под локоть тарелку. И вонзил иглу в вену на сгибе. Больная была без сознания, — казалось, она умирала. И кровь вытекала из ее вены, черная, как смола…

Снаружи, за окном, поднялся ветерок. Но Кристина лежит спокойно. Дыхание ее становится ровнее. К вечеру, когда обычно ей бывает хуже всего, она просыпается. Просит пить… Это — добрый знак! Температура постепенно падает — с каждым часом все меньше жжет воспаленные легкие. И в окна все настойчивее стучится надежда. С каждым днем все громче и спокойнее разговаривают домашние. Однажды из Зеленой Мисы пришла даже тетка Иозефка с корзиночкой.

Ах, тетка с корзиночкой! Если в корзине кувшин с куриным бульоном, завернутый в полотенце, чтоб не остывал, — значит, все уже хорошо. Такие корзинки носят в дома, где очень тяжко трудились, — так тяжко, что одолели самое смерть. И пока Адамко с Магдаленкой расправлялись с маковыми пирогами, Кристина приняла из рук золовки первые ложки подкрепляющего навара. Все это было до того трогательно и приятно, что Марек вышел во дворик, засыпанный снегом, окинул взором склон Волчьих Кутов. Завтра он поднимется по нему с узлом на плече. Это — кратчайший путь к блатницкой станции, с которой волчиндольские юноши уходят в широкий мир.

А мир здоров, как ствол акации. Он так и трещит под напором силы, устремленной вперед. Кто хоть ненадолго остановится — по лености или по слабости, — очень скоро исчезнет из виду. Из двадцати четырех учеников виноградарской школы на втором курсе осталось восемнадцать. Три чеха, в том числе и Матей Осольсобе, устроились на места, для которых достаточно было среднего образования. Из чешской доброжелательности они и Марека уговаривали присоединиться к ним. Однако не в его характере бросать неоконченное дело. И еще трое учеников остались дома, вернее — не трое, а двое: третий — Либор Мачинка — умер осенью от менингита. А Якуб Крист, едва вернувшись с похорон товарища, подрался на ножах с Игнацем Грчой. Оба лежали рядышком в больнице Западного Города, оба впали в немилость у директора Миколаша Алеша, и оба, выйдя из больницы, простились с однокашниками и вместе сели в поезд, заключив дружбу на всю жизнь и на смерть. Эти не пропадут! Для таких парней мир широко отворяет двери. И дома они не останутся. Как остаться? Ведь деревня, со всеми соседями, тетками, ровесниками и ровесницами, — совсем не то, что вольный мир, распростершийся перед ними под ясным солнышком! Деревня может только ласково и нежно проводить тех, кто покидает ее. Но она терпеть не может возвращающихся с полдороги. Ей любы герои, перенесшие все беды, — люди, вернувшиеся домой лишь для того, чтобы пробиваться дальше, выше, чтоб занять высокое положение, стать хозяином жизни. Деревня позволяет таким немного передохнуть, собраться с силами. Повосхищается, пооглядит, пощупает — и скажет безжалостно: «Иди!» Игнац Грча и Якуб Крист прекрасно знали, что их ждет.

После ухода Криста Марек чувствовал себя одиноко: скучал по товарищу. Скучал тем более, что на учение у него времени уходило немного, и он все думал, что будет делать, когда кончит школу и с сундучком на плече спустится с блатницких полей в волчиндольскую расселину. Поступал он в школу с мыслью получше научиться виноградарскому делу и потом работать дома, — а работы дома хватало. Но Миколаш Алеш совсем сбил его с толку. Минуты передышки не дает, все твердит, что надо Мареку учиться дальше. И домой, отцу, то и дело пишет об этом же. Расписывает перед глазами татеньки, — а расписывать Алеш умел не только кистью, но и языком, — какие блага ожидают Марека-студента и как сладко быть инженером. А Марек честолюбив. Все время о чем-то мечтает. И чем больше мечтает, тем дальше уходит в мечтах от Волчиндола. Даже поймал себя как-то на мысли, что завидует Иожку Болебруху, перед которым ясная цель: окончить школу, помогать отцу, отслужить в армии, если возьмут в солдаты, потом — жениться…

Люция каждую неделю пишет брату из Дунайского Города. Иожко дает Мареку читать ее письма. Отказать он не может, ведь все равно письма больше адресованы Мареку, чем Иожку. Люция задавала тысячу вопросов, а так как у Иожка хватало дел с ученьем, да и вообще он не бог весть как любил сестру, то он охотно передоверял сочинение ответов Мареку. Не интересно Иожку переписываться с девчонкой, которая, когда оба проводили дома рождественские каникулы, влепила ему оплеуху! Иожку больно, что отец больше любит Люцию. Быть может, это и дало ему повод сказать как-то Мареку, что было б лучше, если б аисты перепутали адреса: «нашу Люцийку бросили бы на Волчьи Куты, а вашу Магдушку положили бы на Оленьи Склоны!» При этих словах Иожко слегка покраснел; а Марек, хотя сказанное было не лишено остроумия, порадовался в душе, что длинноногие птицы знали, как поступить. Вообще все выходило куда сложнее, чем казалось на первый взгляд. С каждым днем Иожко все настойчивее интересовался, почему это Магдаленка не пишет Мареку, в то время как Люцийка прямо засыпает брата письмами! Марек только плечами пожимал и отворачивался. Он догадывался об истинной причине такого любопытства своего товарища. И вдруг он вспомнил, что, когда в последний раз уезжал из дому, Магдаленка передавала привет директору, учителям, товарищам и… Иожку.

— Да, она тебе привет передавала, — с сильным опозданием выполнил Марек просьбу сестры.

— Врешь! — не поверил юный Болебрух.

— Я забыл тебе сказать. Понимаешь, мама наша чуть не умерли…

— Разыгрываешь меня!..

— Ей-богу!

Засмеялись голубые Иожкины глаза. И вообще с парнишкой творилось что-то странное: не по дням, а по часам росло его расположение к Мареку. В последние недели он, кажется, полностью заменил Мареку Якуба Криста. И с каждым днем он учился все лучше. И без конца приставал к Мареку с расспросами, что нового в домике с красно-голубой каймой. Получит Марек