Красное вино - Франтишек Гечко

Склонам, кони сами свернули. Работник, однако, своевременно вывел их из заблуждения, направив к Волчьим Кутам. При этом он нерешительно оглянулся, будто искал чего-то. Люция ответила ему властным взглядом. Знает она, почему он обернулся: не хочет отвечать перед хозяином и, как всякий усердный слуга, предпочел бы услышать приказ и на этот счет.

— Не бойся! — язвительно бросила ему Люция и снова всю свою нежность обратила на спутницу.

Та сидела молча, дрожа всем телом, с синими губами, которые шевелились непрестанно и быстро, пропуская громкий горловой стон, смешанный с дробным стуком зубов.

— Вам очень холодно?

Кристина не ответила.

— Не бойтесь, вот вы ляжете, вам чаю вскипятят, все и пройдет…

Кристина погладила руку девочки. Сжала ее. И Люция рукой своей почувствовала, какая дрожь бьет Марекову мать. Кристина по-прежнему молчала.

— Штефан поедет за доктором, — твердо вымолвила Люция, как будто кони и коляска принадлежали ей и работник подчинялся ей же; однако она все-таки добавила:

— Я скажу татеньке.

— Птенчик мой!

С тех пор как потеряла мать, Люция не слышала таких чудотворных слов. Никто с тех пор не называл ее так. Только она сама иной раз повторяла их про себя. И когда бывала слаба — делалась сильной, повторив их; когда бывала несчастна всем сердцем — успокаивалась, пробормотав их. Теперь услыхала она эти слова из уст Марековой матери — и в сердце ее загремел прибой чувств. Пришлось сдерживать себя, когда во дворе домика с красно-голубой каймой удивленный и испуганный староста Волчиндола и его дети помогали Кристине сойти с коляски.

Пока лошади поднимались по замерзшей дороге меж голых сиреневых кустов, дочь Большого Сильвестра заливалась слезами. У работника даже сердце сжалось: боялся — что скажет хозяин, когда он привезет его дочь, ученицу школы домоводства в Дунайском Городе, такой зареванной. Хуже этого ничего не могло быть, если вспомнить (как вспомнил работник), до чего дорожил Большой Сильвестр своим сокровищем.

Но сокровище Болебруха все свои слезы выплакало на дороге меж голыми кустами сирени. Никто не узнает, что Люцийку обнимали материнские руки, что губы ее все время шевелились, пока не кончились кусты сирени вдоль дороги, — шевелились, поднимая из глубин ее раннего детства коротенькую молитву, что выговорила Кристина:

— «Птенчик мой! Птенчик мой! Птенчик мой!»

Болебруховский птенчик поставил на кухонный стол бутылку со свяченым вином и подождал, пока соберется вся семья, включая сюда служанок и работников, и даже мачеху, — хотя Люцийке все еще кажется, что эта женщина чужая им. Когда выпили в честь освящения вина, Люция подошла к отцу.

— Татенька, пожалуйста, пошлите за доктором для тетки Габджовой!

Большой Сильвестр отставил стак недопитый ан и, моргая, удивленно спросил дочь, что случилось. Люцийка стала рассказывать, глотая слезы, будто очень спешила, — и это еще более поразило Сильвестра. Он не мог понять, почему Люция так торопится, нервничает, будто на пожаре.

— Бедняжка Кристина, только выкарабкалась из одной беды, как в другую попала, — вздохнула мачеха.

Впервые с того дня, как эта женщина появилась на Оленьих Склонах, Люция по-детски улыбнулась ей. Но Большой Сильвестр не удостоил жену ответом в таком деле, как просьба одолжить лошадей.

— Сам староста коней просил? — поинтересовался он.

— Нет. Пан староста ничего не говорили, не до того им было. Это… это я вас прошу…

Обычно Большой Сильвестр давал лошадей, чтоб съездить за доктором, лишь в тех случаях, когда сам проситель, чья жена или чей ребенок лежали при смерти, падал ему в ноги.

— В Зеленой Мисе лошадей сколько угодно… и, кроме того, правый расковался, — искал отговорку для дочери Сильвестр; для других он этого делать не стал бы.

— Татенька, да ведь Штефан подковал его сегодня…

Дочь стоит против отца в ожидании, — и ожидания этого нельзя обмануть. Люция сильно вытянулась — высока стала для своих лет, отца догоняет. Глаза ее ни на секунду не отрываются от его лица, губы складываются сердечком. Большой Сильвестр смягчается — дочь пустила в ход оружие, против которого у него нет защиты. Шаг — и Люция бросается ему на грудь.

— Татенька, я вас очень, очень прошу…

Когда дочь оторвалась от него, Большой Сильвестр согнал с лица следы чувства — самого сладостного из всех; одна лишь Люция могла дать ему испытать такое чувство в его зрелой жизни, — и обратил уже властный взгляд на работника.

— Штефан, поедешь в Сливницу за доктором для пани старостовой, сейчас же!

Люция с трудом удержалась, чтоб не расплакаться от радости. «Птенчик мой!» — шептала она про себя. И в первый раз за все время подошла к мачехе.

— Дайте мне какую-нибудь работу, мама!

А в Волчиндоле есть два рода работ.

Одна — прекрасна, она дышит жизнью, пылает, разжигаемая силой, здоровьем, радостью. Она переворачивает горы глинистой волчиндольской земли, чтоб сделать ее более плодородной. Она ведет добрый бой за право волчиндольца всегда иметь на столе свежий хлеб и полный стакан вина. Она дает смысл всей жизни человека-крота, цель — душе его, любовь — его сердцу, устойчивость — его ногам.

Другая работа… никто не знает, зачем она существует на свете, откуда пришла и куда уходит, в чем ее причина и обоснование. Ее не объясняет слово апостола. Она страшна уже тем, что существует: без силы, без здоровья и без радости. Это борьба слабого, больного, обездоленного человека против смерти — борьба, полная страданий.

Что такое страдание? Из всех ответов правдивее всего один: не знаю! Зачем оно? Быть может, оно — возмездие за грех? Но разве были запятнаны грехом габджовские близнецы, задушенные дифтеритом? Какое чудовище обрекло их на смерть в муках и ужасе? А может быть, страдание — случайность? Но тогда — где законы, по которым вращается мир? А ведь твердят, что эти законы непоколебимо справедливы! Или страдание — таинство? Возможно! А что, если страдание — лишь прихоть, или предостережение, или второе лицо радости, почерневшее от ужаса?..

Нет — это просто бедствие, и оно снова посетило домик с красно-голубой каймой! Кристина Габджова, свернувшаяся комочком, находится на полпути от жизни к смерти. Достаточно было б ветерка, того тихого и мирного дуновения, что пролетает над Волчиндолом в летний день с теплой дунайской стороны, — и его слабое дыхание, едва способное пошевелить яблоневую листву, свалило бы Кристину в пропасть! Но ветра нет. Январь, на дворе мороз. Сыплет снег из свинцовых туч, отвесно летит к земле. Сливницкий доктор, ровесник Дрбоглава, — обыкновенный, ничем не выдающийся врач, приехав в седьмой раз, воздел к потолку водянистые глаза и стал считать пульс Кристины. Потом спросил Урбана, согласен ли он, чтоб жене пустили кровь. Урбан молчал. Врач и муж пронзали друг друга взглядами. Ни