Красное вино - Франтишек Гечко

Если Марек долгое время не получал писем, Иожко был полон сочувствия; заставлял товарища писать самого. А недели за две до пасхи вдруг брякнул:

— Признайся, Марко, ты ведь любишь нашу Люцийку?

Бог весть откуда слетел на язык Марека спасительный ответ:

— А ты любишь нашу Магдалену, так и знай!

Как будто поймали друг друга на воровстве. К счастью, в эту минуту школьный сторож принес почту, и ребятам некогда было считаться свойством.

— Марек Габджа! — крикнул служитель. — Вам письмо!

Марек разорвал конверт, ушел в угол коридора — читать. И после перемены он молча сидел в классе: мысли его были в Волчиндоле. Как только директор Миколаш Алеш записал тему урока в классный журнал, Марек поднялся.

— Вам что, Габджа?

— Пан директор, я получил из дому письмо. Матушка очень плохи… я должен ехать.

— Ну, может быть, не так все еще скверно! Дайте-ка письмо.

Марек вышел из-за парты, подал листок директору. Стоял, смотрел, как тот читает, почесывая подбородок. Директор подумал — и протянул Мареку руку.

— Что делать! Отправляйтесь немедля. В половине двенадцатого есть поезд. Возвращайтесь после пасхи!

Марек вынул из парты свои вещи, поклонился директору и пошел к двери, но остановился, роясь в кармане. Вытащил письмо, положил на парту перед Иожком Болебрухом. От Магдаленки…

А у Магдаленки была сотня причин печалиться. С тех пор как уехал Марек, в доме мало что изменилось. Правда, в середине февраля маменька встали с постели, но в начале марта снова слегли. Даже вроде бы и не болели, — просто ослабли. Врач приезжал раз восемь, не считая тех семи визитов, что он нанес еще при Мареке. Лекарств, пилюль и мазей прописал уйму. А больной не лучше! Впрочем, до середины апреля положение и не очень ухудшилось. Только в самый разгар весенних работ опять подскочила у Кристины температура и пропал аппетит. Поглядеть на нее сейчас — испугаешься: совсем в щепку превратилась! Магдаленка стряпает, убирает, стирает, ухаживает за больной. Татенька днем в винограднике, а ночью сидят на стуле возле мамы, — то задремлют, то проснутся.

Войдя в дом, Марек просто испугался: едва узнал мать — лежала на кровати, совсем слабая, кожа да кости. Никогда не видел Марек, чтобы у взрослого человека были такие тощие руки. Лицо у мамы почти пепельного цвета, краше в гроб кладут! Отец прошептал, что маменька ни за что не соглашаются ехать в больницу.

Марек сам попробовал уговорить ее. Она улыбнулась сыну, покачала головой, бессильно откинутой на подушки.

— Зря деньги тратить…

— Зачем вы так говорите? Что такое деньги?! — бодрился Марек.

— Шесть тысяч на меня выбросили… — Взгляд Кристины перебегал с мужа на детей. — Еще шесть сохраните… — Тут на глаза ее выступили слезы, хотя трудно было понять, откуда берутся они в этом высохшем теле. — Дайте только умереть мне… тут, среди вас…

— Что сказал доктор?

— Надо оперировать, а мама — ни в какую! Вчера вечером уж дядя Рох с лошадьми приезжал. Так нет! Не могли мы, два мужика, справиться с нею… — со стыдом и отчаянием проговорил Урбан.

Марек кинул быстрый взгляд в окно. Было часа три пополудни. Он надел пальто, взял шапку. На пороге обернулся, окликнул мать. Не просто окликнул — приказал:

— Маменька, сегодня же будете в больнице!

И помчался в Зеленую Мису. Весь потный вбежал в бывший жадновольский дом. Роха Святого нашел в распивочной, тот был один.

— Дядюшка, пожалуйста, отвезите маменьку в больницу!

Рох встал. Он недолюбливал Марека, но ведь речь шла о его сестре! Он готов спасти ей жизнь. Ведь Кристине и сорока нет…

— С радостью, племяш, да работник мой в поле, а я не могу…

— Я сам поеду!

Глаза Марека блестели смелостью, хотя ему еще не приходилось самостоятельно править лошадьми. Рох прикрыл дверь в распивочную.

— Я помогу тебе запрячь. Повозку возьми с бортами, чтоб мама могли лежать.

Через Зеленую Мису и Волчиндол Марек проскакал галопом. Во двор повозку завел задним ходом, притормозил. Пока выстилали дно соломой, Марек доказывал отцу, что больную надо увезти насильно. Он был зол как черт. Не хочет мама добром — он будет действовать силой. И он уже кричал отцу, чтоб нес в телегу перины. С криком вошел в комнату, сдернул с матери одеяло, завернул ее в простыню. Больная кричала, хваталась за кровать, но Марек делал свое дело упрямо и непреклонно. Только дивился — откуда у матери еще столько сил… Отец подхватил ноги больной, Марек поднял ее за плечи, и потащили они несчастную через кухню во двор. Когда выбрались из дому, Кристина перестала сопротивляться — ее одурманил весенний воздух. Со дня святого Яна, с тех пор, как святили вино, не выходила Кристина на улицу. И теперь она обняла сына исхудалыми руками, с замиранием сердца шепнула ему на ухо:

— Думаешь, я буду жить?

— Должны жить! — сурово вскричал он. — Хорошенькое дело — умереть и бросить нас одних!

В повозку ее укладывали уже бережно, да Кристина и сама старалась облегчить им труд, — по правде говоря, не бог весть какой: она стала легкой как перышко. Марек взял перину из рук Магдаленки, прикрыл больную; сам вскочил на передок, отдал вожжи отцу.

Магдаленка и Адамко с громким плачем бежали за телегой. Из дому Сливницких выскочили люди на дорогу. И Филомена Эйгледьефкова подошла проститься. Выходили женщины из всех домов за Бараньим Лбом, и каждая протягивала руки к повозке, в твердой уверенности, что Кристину заживо везут на погост. Марек злился. Прогнал домой сестру с братишкой, женщин не подпустил к повозке. Урбан подхлестнул коней.

В сливницкой больнице, как всегда, не торопились. Привратник принялся было расспрашивать, заявлена ли больная, и заплатят ли за нее вперед, и то и се… Но Марек уже собаку съел на таких делах, он крикнул, что больную привезли по личному распоряжению директора больницы. Хитрость удалась! Повозка подъехала к зданию, где была квартира директора. Впрочем, он действительно уже лечил Кристину — осенью, тогда Марек три раза приезжал сюда из Западного Города.

Директор был человек не из приятных: резкий, как все хирурги. Было часов шесть вечера… в это время дня хирурги опаснее всего.

— Что тебе надо?

— Пан директор, не сердитесь, мы привезли…

— Завтра! Положить в третий корпус, на втором этаже! — И директор собрался захлопнуть дверь.

Марек просунул в дверь ногу.

— Она умрет за ночь!

Хирург