Красное вино - Франтишек Гечко

привели в порядок эту дорогу, летом утопавшую в пыли, зимой — если не было сильных морозов — покрытую метровым слоем грязи. Вернее, тут сыграла роль не столько личность Габджи, сколько его усилия обновить виноградники и раздать земли барона Иозефи. Мощение дороги было делом непосильным для Волчиндола — не столько потому, что оно заняло всю тягловую силу и все рабочие руки, но потому — и это хуже всего, — что такая работа претила человеческим душам и сердцам, в особенности тем, которые заплыли салом. К счастью, таких в Волчиндоле меньшинство, не то давиться бы пылью и утопать бы в грязи Волчиндолу еще сорок лет. Хлыстом, которым Урбан Габджа, поддержанный беднотой, заставил владельцев упряжек возить щебень, послужила выговоренная для общины ссуда с погашением в виде надбавки на поземельный налог. Ссуду, правда, так и не взяли, дорогу прекрасно вымостили без нее, но это положило конец популярности Урбана Габджи в Волчиндоле. Доверие, еще большее, чем то, которым пользовался Рох Святой в Зеленой Мисе в дни после переворота, доверие, какого не добивался ни один староста в Сливницком округе, — это доверие потерял на новой дороге волчиндольский вожак. Пыль и грязь одолел, но доверия лишился.

Сперва он думал, что только богатеи перестали ему доверять, и это было бы полбеды, потому что бедных-то в Волчиндоле больше. Но в общественных делах на бедноту можно рассчитывать лишь до тех пор, пока она не начнет жиреть. Пока ей живется плохо, пока она не оперилась, не набила брюхо — она очень хорошо понимает такие вещи, как взаимная выручка, общий интерес и любовь к ближнему. Но достаточно было двух-трех урожайных лет после того, как начали плодоносить обновленные виноградники, — и волчиндольские горемыки возомнили себя господами. А с людьми, зараженными спесью, возликовавшими, что есть у них теперь то, чего не было раньше, с людьми, ослепленными малой собственностью и стремящимися поскорей отхватить собственность побольше, — с такими людьми ничего не поделает даже ими же избранный староста, хоть разорвись он у них на глазах. В Волчиндоле временами, после долгих тощих лет, наступают тучные годы, и это самое страшное бедствие из всех, какие только могут постигнуть волчиндольцев, Нежданное благополучие на первых порах до того затуманивает им головы, что люди теряют уже всякую меру. Трудно договариваться с тем, у кого брюхо набито и жратва из горла лезет. Вот когда он потеряет все, что насовал было в зоб, — тогда научится рассуждать разумно да мечтать о прогрессе!

Путь же к прогрессу весьма ухабист. И если бывали в истории примеры, когда народ пытался побыстрее двинуться к этому самому прогрессу, то такому народу волей-неволей приходилось сначала перебить своих утопающих в роскоши сограждан. Да и позже, в дороге, то и дело надо было избавляться от других сограждан, некогда бедных, которые, со страстью извлекая прибыль из плодов земли, заболевали новыми формами болезни, имя которой — собственность.

Так что, если Урбан Габджа воображал, будто волчиндольцы, сытые и упившиеся, будут слушать его и тогда, когда он посоветует им провести электричество, то он основательно заблуждался. Напрасно объяснял им Урбан, что дело это хорошее и возможность такая в другой раз не скоро подвернется; напрасно рассказывал о линии электропередачи, которую собираются проводить от Блатницы через Волчиндол и Зеленую Мису, о том, что государство берет на себя четыре пятых расходов, а на пятую часть предоставит им долгосрочную ссуду… Волчиндольцы вечно роются в земле, они жилы из себя вытянули, перекапывая виноградники; в свое время они построили школу и почти всегда подчинялись старому Томашу Сливницкому, соглашаясь на все его новшества; они послушали Урбана Габджу и взялись за обновление погибших виноградников — поступок, достойный восхищения хотя бы уже ради пролитого пота; они же взяли сторону бедного капеллана и восстали против произвола всех и всяких мерзавцев, в том числе и своих собственных, — однако все это они совершили в бедности. В бедности, терпя нужду и недостаток, они созидали ценности. Теперь же, добившись обманчивого довольства, они надулись спесью: брюхо-то уже полное, а глаза еще не насытились, вот и слепнут люди и глохнут — дуреют. И выходят из повиновения. Варясь в собственном соку, подгнивает Волчиндол снизу, как на дырявом полу раскормленный боров, который и не чует, что мыши выгрызают у него сало в боку…

Если говорить об интересах самого Габджи, то лучше бы ему отказаться от должности старосты. Не подходит он для этой роли. То, что он сделал в первые после переворота годы, — всем известно, и Габджа заслуживает за это хвалу. То же самое сделал и Рох Святой в Зеленой Мисе, — да вот сидит уже справным хозяином в жадновольском доме! Начал с того, что размахивал социал-демократическим «бичом», потом носил «клеверный листок» на лацкане, теперь стал вожаком местечских «святош»! Вот естественный путь от малого к большому, от пустого места к месту далеко не пустому, от общества голодранцев к обществу порядочных людей. И Микулаш Габджа, управляющий кооперативом в Гоштаках, тоже пробивается снизу вверх. Вовремя сообразил, — конечно, с помощью умницы жены, — что социал-демократическим «бичом», даже если ты староста, большого богатства не нащелкаешь. Точно так же ни одному управляющему кооперативом не разбогатеть, если не вести дела на свой риск и страх. А Микулаш Габджа стреляный воробей! Он знает, что самую тощую скотину можно откормить на тучных клеверищах, — так почему бы и ему, Микулашу Габдже, не прикрепить к лацкану волшебный четырехлистник? И уж разве только дурак усомнится в том, что партия клеверного листка выдвинет председателем своей местной организации легионера! И старостой сделается он же, потому что он легионер, «клеверник» и уроженец Местечка! И вообще еще посмотрим, кто это из гоштачан не вступит в партию клеверного листка, узнав, в чьих руках дело по распределению земли барона Иозефи!

Совсем другое дело в Волчиндоле. Эта дыра всегда отличалась от Зеленой Мисы образом мыслей. Вот и теперь в ней такой староста, который хочет прошибить стену лбом. Нет, лучше бы ему уйти с этой должности, если уж он в самом деле не умеет приспособиться, понять, что время не стоит на месте, что сегодня — не вчера, и то, что хорошо было в прошлом году, в нынешнем уже устарело. Урбан Габджа почему-то не в силах постичь, что волчиндольцы, которых он возглавляет, почти незаметно возвращаются в старую колею, в ту самую, с какой он всеми силами старался стащить их. Не в добрый час явился этот поборник прогресса. Народ все громче и громче начал роптать, что староста не поколеблется всех ввергнуть в бедствие,