Красное вино - Франтишек Гечко

подобно тому, как когда-то поступил со своими единоплеменниками Моисей, хотя тогда, правда, дело обстояло несколько иначе. После двух-трех лет, принесших добрый урожай, Волчиндол был весьма склонен вернуться к старой вере и предаться наслаждению едой и питьем. Урбан Габджа, отправляя должность, поступал принципиально неверно: другим помогал, о себе забывал. Было бы куда лучше, если б он хоть чем-то походил на своего шурина Роха Святого, который уже прочно засел в жадновольской усадьбе, или на брата Микулаша, который тоже не терял времени даром. Да и больше весило бы слово волчиндольского старосты, если б мог он подкрепить его таким убедительным аргументом, как богатство. Истинно говорят: стоит бедняку мало-мальски разжиться, обзавестись кое-чем — и нет тогда для него горше унижения, чем подчиняться старосте-бедняку!

Сильвестр Болебрух, и без того богатый, богатеет на глазах; и хотя он ничего еще не сделал для пользы общества, — а можно со всей определенностью сказать, что ничего хорошего он и не сделает, — слово его, особенно когда обсуждали вопрос об электрификации, значило больше, чем слово Урбана Габджи, который умеет заботиться только об интересах общины. Урбан трудится для деревни, забросив свои дела; отрывается от собственного хозяйства, ломает копья во имя общего дела. Если же прибавить к этому, что сына Урбан хочет сделать образованным и вовсе не собирается впрячь его в лямку виноградаря; и то, что, получив после отца уйму денег, он ничего не приобрел; и то, что жену, как принцессу, возит по больницам; а главное — то, что исповедует он социал-демократическое учение, хотя даже воробьи на крышах чирикают, какое это учение мерзкое, — что ж, тогда ему ничем не поможешь. Всем ясно, что такого человека надо убрать с должности старосты! Если не сделать этого, Волчиндол окажется в конце концов у разбитого корыта, как оказался у разбитого корыта сам волчиндольский староста со всей семьей.

Вот о чем шушукались по Волчиндолу перед выборами. Честно говоря, это шушуканье было не совсем безосновательным или злонамеренным. Урбан Габджа действительно не годится в старосты: слишком он чист и добросовестен. Старосты, наделенные такими чертами, оканчивают свои дни в богадельнях. К тому же был Урбан новатор, и выдумщик, и мудрец, — что вовсе уж невыносимо для партии клеверного листка, а тем более для «христианских святош». Новый зеленомисский нотариус, по мысли, подсказанной Микулашем Габджой, записал в свой блокнот имя его нескладного братца, — а вдруг при случае удастся сломить этого индивидуума обещанием надела из земель Болебруха, — надела, на котором будет и виноградник? А зеленомисский администратор, так тот даже посетил Урбана Габджу: надеялся ввести его в «цветущий сад» «христианских святош», стращая вечными муками души, тонущей в болоте служения дьяволу.

Однако совесть волчиндольского старосты куда богаче болебруховского надела, а душа его намного чище «цветущего сада». Посему он совершенно спокойно ставил список социал-демократических кандидатов в сельскую управу, поместив на первое место легионера Оливера Эйгледьефку, Рафаэля Мордиа — на второе, Урбана Габджу — на третье. Затем в список вошли Петер Крист, Ондрей Кукия и — после долгих уговоров — Венделин Бабинский. Больше охотников не нашлось. Зато повезло Филипу Райчине, действовавшему от партии клеверного листка: он мог возглавить свой список именем легионера Франчиша Сливницкого, а за ним так и посыпалось: Павол Апоштол, Филип Райчина, Ян Виничка, Флориан Мачинка, Михал Вандак-младший, Грегор Пажитный и еще пять человек. Туже всех пришлось Сильвестру Болебруху и его «христианским святошам». В их списке только четыре фамилии: Болебрух, Панчуха, Иноцент Громпутна — тот, что пропадал в Америке, — и Штефан Червик-Негреши.

Выборы назначены на воскресенье, а нынче — суббота. В погребе на Оленьих Склонах — совещание. В погребе у Бараньего Лба — совещание. И у Оливера Эйгледьефки в погребе — совещание. На Оленьих Склонах совещаются благочестиво, у Бараньего Лба — бурно, в предвкушении победы, у Оливера — примирившись с фактами. Люди, смирившиеся с фактами, никогда не затягивают совещаний. Предвкушающие победу обсуждают свои дела лишь до тех пор, пока в состоянии вкушать вино, — то есть до полуночи. Зато благочестивое совещание длится за полночь. Но этим программа не исчерпывается: Сильвестру Болебруху приходится тащить домой Шимона Панчуху, Иноценту Громпутне — Штефана Негреши. Большой Сильвестр, доставив свой груз на место, вернулся на Оленьи Склоны; Иноцент же Громпутна, сбросив на кровать Негреши, домой идти не пожелал: жена померла, на детей ему наплевать. И пошел он вниз по дороге. Голова гудела. Эх, подраться бы сейчас! Громпутна будто на заказ сделан для партийных драк. Правда, с партией христианских святош ничто его особенно не связывает, но вино Большого Сильвестра убедило его в том, что он на верном пути к райской жизни. В Америке именно так и понимают райскую жизнь. Идет себе Иноцент Громпутна, и руки у него так и чешутся. Здоровенный он мужик, и хоть под пятьдесят уже, а крепкий. Сегодня, впервые с тех пор как он вернулся из Америки, с ним заговорил пан священник; и руку подал. А все потому, что Громпутна согласился войти в список Болебруха. Идет Громпутна, несет свое сердце, полное благодарности. Эти ребята, «святоши», заслуживают победы. Все равно как — только бы победили! Громпутна миновал Чертову Пасть, ступил на мост. На середине моста вдруг остановился, шарахнулся с пьяных глаз: в темноте перед ним вырисовывалась фигура святого Яна Непомуцкого.

— Гадденсанобабич! Ну и напугал же ты меня!

Громпутна присел на ограду. Все думал о победе «своей» партии. Что бы такое отколоть, чтоб помочь ей? Невольно поднял глаза: может быть, святой Ян посоветует, ведь он из той же компании… Вдруг Громпутна громко заржал, но тут же спохватился, закрыл рот. Прислушался — не слышал ли кто? Ночь стояла темная, ветреная. Громпутна вскочил на ограду, навалился на святого. Он был силен как бык, но угодник не поддавался. Громпутну зло взяло. Никто не мог долго продержаться в схватке с ним! Он расшатывал статую до тех пор, пока она не сдвинулась с цоколя. И тогда свалил ее в воду.

— Не бойся, вытащат тебя! — успокоительно пробормотал сей горячий сторонник партии «святош» и побрел домой.

Утром зеленомисский приход чуть с ума не спятил. Священник прямо с алтаря заявил, что злоумышленнику гореть живьем. Во время мессы люди дрожали как осиновые листья. Громко плакали дети. Схватили цыган. Потом — мальчишек, наиболее озорных. Под конец стали хватать всех, кто под руку попадался. Однако делать нечего — пришлось вытаскивать из реки разбившегося на три куска святого и с помощью каменщика водружать его на место. Во время спасательных работ особо отличился Иноцент Громпутна — стоя по пояс в воде, он частями поднимал со дна каменное