Красное вино - Франтишек Гечко

лицо на холсте все больше становится похожим на его лицо. Но самое удивительное — это то, что портрет получил в подарок сам Марек! На нижней рейке рамы была стесана полоска и выгравирована надпись: «Самому способному из моих учеников. М. Алеш». Марек спрятал портрет в сундучок. Приедет домой на каникулы — подарит маменьке.

Но каникулы начнутся в июле, а пока учеников виноградарской школы ожидает еще чудесная прогулка в Прагу. Там состоится Сокольский слет[75], и для Миколаша Алеша — это возможность дешево устроить экскурсию. С ними поедет школьная кухарка и интернатский сторож, нагруженный провиантом; а поведет экскурсию Бржетислав Скочдополе. Ученикам, которые поедут в национальных костюмах, партия клеверного листка оплачивала дорогу. А достать костюм было не так уж трудно: Якуб Крист с Иожком Болебрухом съездили в Волчиндол, вернулись через два дня с четырьмя парами сапог, четырьмя парами узких расшитых штанов, четырьмя рубашками, четырьмя безрукавками и четырьмя шляпами, за лентами которых красовалось по три пера. Теперь все было готово к отъезду.

Двинулись в путь после обеда. Поезд стоял на запасном пути, длинный, переполненный молодняком партии клеверного листка, облаченным в национальные костюмы. Уполномоченные сего оригинального политического учреждения навербовали всю эту молодежь в окрестностях Голубого Города и Сливницы. Виноградарской школе была отведена половина вагона, первого за паровозом, если не считать почтового. Партия клеверного листка уважает учащуюся молодежь: всем раздает свои значки в форме четырехлистника. Уполномоченные прикрепляют значки к отворотам курток. Прикрепили и Мареку, не спросили даже, кто его отец, что он исповедует. Интересно, стали бы они дарить Мареку значок, если б узнали, что отец его социал-демократ? Или дали бы искусственный четырехлистник Иожку Болебруху, чей отец у христианских святош? Кто знает! В самом деле, такие вопросы может задавать себе только Марек Габджа. Остальные его товарищи пересмеиваются с девчонками, причем особенно усердствуют Грча с Кристом. Девчушки и уже взрослые девушки высовывают из окон вагонов раскрасневшиеся лица. Отовсюду доносится пение. На перроне между путей тоже мельтешит «клеверный» молодняк, смеется, кричит, поет, толкается. Такая толчея бывает только в праздник у карусели в Святом Копчеке. Там тоже всякий осел норовит лягнуть…

— Куда глаза-то девал!

Это Марек Габджа окликнул рослого парня, одетого в такой же костюм, как и у самого Марека, — окликнул и тут же осекся: перед ним стоял тот охухловский мальчишка, которого он когда-то, подбодренный Люцийкой, хватил крестом по голове.

— Узнал меня, драчун?

Марек приготовился к обороне. Но обошлось без драки.

— Чего боишься? Был бы ты социал-демократ или ханжа-святоша, ох и взгрел бы я тебя! А коли ты наш — так будь здоров!

И парень подал Мареку руку, угостил сигаретой. Пришлось закурить; правда, Марек не затягивался.

Охухловский парень поволок Марека в свой вагон, крича во все горло:

— Вот этот из Волчиндола, дайте-ка ему хлебнуть! В Подгае, помню, он съездил меня крестом по башке, как шли мы к святому Рошке…

И пить Мареку пришлось. У них была ракия, жгла горло. Юные охухловянки теснились к Мареку, как курочки к миске с ячменем. Снять с них одежду — за каждый убор можно было бы купить взрослую телку, такое богатство таскают они на себе! В глазах рябит от сверкания золота, от переливчатых ярких красок! Крестьянин средней руки мог бы кормить и поить хоть три таких девахи, — а вот одевать сумел бы лишь одну. Девчата наперебой угощали Марека пирогами, но, к счастью, проводники уже стали загонять молодежь в вагоны, заголосили уполномоченные, сзывая своих, — беспокоились, как бы кого не потерять. Марек спрыгнул с подножки охухловского вагона, побежал к своему. Едва успел сесть к окошку, как поезд тронулся.

Поезд идет… Идет, полный песен и радости. И — любопытства. Что ни станция — то новые впечатления. Новый воздух: ведь в каждом новом месте воздух пахнет по-своему! Здесь — луком, там — морковью, еще дальше — сосновой хвоей, теперь — сухим сеном. Вот и граница Моравии! В Бржецлаве меняются бригады, новый паровоз прицепляется к задним вагонам, которые стали теперь передними; таким образом, виноградарская школа оказалась в самом последнем. А впереди, тотчас за паровозом, прицепили еще три вагона, набитые моравскими «соколами». Что ни чех — то и «сокол»!

Снова идет поезд. Идет, постукивает колесами. Ночь уже, а он все идет вперед, вперед… «Вперед, вперед, назад ни шагу!» — запел учитель Бржетислав Скочдополе вместе со своей женой. Потом он объявил, что поезд пересек границу Чехии. Молодая жена крепко держит учителя за руку: посмотришь, как они счастливы, и сразу поймешь — на родину приехали! Кухарка и сторож ведут себя странно: так и стреляют глазами. Эти, чем дальше от дому, тем ближе друг к другу. Грча — он лучше всех своих товарищей понимает, что такое любовь, — гасит свет.

— Спасибо, Грча, немного поспим, — обрадовалась жена Скочдополе и положила голову на мужнино плечо.

— Правильно, — подхватил сторож и прильнул к плечу кухарки.

А поезд стучит колесами, гудит, стонет, покачивается, баюкает… Ученики дремлют, скрючившись в самых разнообразных позах. Только Игнац Грча нашелся: растянулся во всю длину прямо на полу, между скамей. Якуб Крист последовал его примеру. Один Марек Габджа не спит. Через открытое окно вдыхает летний аромат созревающих чешских полей. При лунном свете этот край кажется ему похожим на равнину вокруг Сливницы. От Сливницы недалеко и до Зеленой Мисы. А там — до Волчиндола и вовсе рукой подать. Вот только закрыть глаза да заглянуть в домик с красно-голубой каймой на Волчьих Кутах. Сейчас, наверное, уже полночь. Маменька еще чинят белье при лампе. Сидят у стола, шьют и сами с собой разговаривают. С их губ слетают мысли — как пчелки с летка. Быть может, маменька и не замечают, что думают вслух. Тогда они — красивее всего… Вот приедет Марек на каникулы, подарит маменьке свой портрет. Татеньке — аттестаты, и тот и другой, маменьке — портрет…

Чем дальше ввинчивается поезд в чешские края, тем слаще грезится Мареку о родном доме. Текут часы — и на востоке посветлело небо. Поезд убегает на запад, во тьму, но в глазах Марека достаточно восточного света, чтоб разглядеть Оленьи Склоны. Вон, вон мелькает фигурка девочки — там, посреди неоглядных виноградников, — девочки в красно-желтом турецком платке! Как хорошо прислониться лбом к оконной раме и мечтать… Слышишь только перестук колес, да вагон покачивается, да обвевает ветерком… А ты сладко грезишь… Засыпаешь с чувством, что поезд останавливается. И неподвижность поезда нарушает сон. Открываешь глаза, читаешь на фронтоне станции:

ЧЕШСКИЙ БРОД

Вагон резко дергается назад. Мешки и чемоданы повалились с полок; в уши Марека вонзается страшный скрежет