Красное вино - Франтишек Гечко

Вопросы сыпались как из мешка. Большой Сильвестр думал, что сможет спрятаться за ними. Но Люция сыта по горло всем, что происходит в доме. Она бросилась на пол, забилась, как припадочная. Сильвестр пытался ее поднять, она рвалась у него из рук, дралась, отталкивала его ногами, кусалась, — совсем рехнулась девчонка! В такую переделку не попадал еще Болебрух. Люция вырвалась от него, забралась под стол и оттуда, из безопасного убежища, враждебно сверля отца злыми, полными слез глазами, в отчаянии крикнула:

— Вот увидите, я умру!

— Отчего умрешь? Больна ты, что ли? — испугался Сильвестр.

Ему бы наказать дочь, отхлестать по щекам, но он до того ее любит, что не смог бы такого сделать, даже если б это ему пришло в голову. Люция не больна. Она никогда не болела. Здоровье у нее железное. И она заколебалась: отвечать отцу или нет? Но она — дочь Болебруха и должна высказать то, что рвется из груди, иначе она лопнет!

— Я не больна, а вот назло умру, потому что вы любите хозяйку так… как отцы любят матерей!

Сильвестр был сражен. Молчал повесив голову. Вздыхал только. Люции чуть ли не жалко его стало… И тут в кухню вошла хозяйка. Люция, злобно наслаждаясь, смерила ее взглядом. И когда в глаза ей бросился располневший живот женщины, девочка перепрыгнула разом через несколько девичьих лет.

— Ребеночка ждете, что ли? — холодно осведомилась она.

Сильвестр взвился как ужаленный.

— Хватит! Ни слова больше!

Люция, раскрыв рот, посмотрела на отца. У нее твердый характер — она и отцовский взгляд выдержит. Сильвестр столкнулся лицом к лицу со своим вторым, неизмененным изданием. И он опустил глаза. Люция пошла к двери, но остановилась, взявшись за ручку. Обернулась к отцу. И повелительно бросила:

— Отправьте меня из дому! В услужение отдайте! Или учиться!

— Поедешь осенью, — решил Большой Сильвестр.

С течением времени несчастная Люцийка стала спокойнее. Она не примирилась с положением дел в доме, но успокоилась в душе: у нее был теперь выход из тупика — она уедет учиться.

А Сильвестр Болебрух — хотя время шло и опять настала весна — ни в чем не изменился. Сердце его билось на диво ровно. И вопреки сплетням, навозной жижей расползавшимся по Волчиндолу и Зеленой Мисе, свою вторую жену Сильвестр на руках не носил. То, что привело его к браку с ней, не настолько велико, чтоб дерзнуть называться любовью. Сильвестр Болебрух — из тех людей, которым одной любви хватает на всю жизнь, даже если она так и не оделась в свадебный наряд. Если б судьба не ошиблась дверью, если бы она вместо Адама Ребра унесла на погост Урбана Габджу и если б хозяйкой на Оленьи Склоны поднялась по дороге меж кустов сирени Кристина — выскочило бы из груди Сильвестрово сердце, метнулось бы ей навстречу. Тогда Люцийке, как ни сильна любовь к ней отца, пришлось бы покориться. Ой-ой, укротил бы ее отец, как горячую лошадь, которая, ощутив в зубах удила, а на шее — хомут, от изумления не понимает толком, куда девались весь ее норов и упрямство: тянет тем усерднее, чем резче свистит над ушами кнут! Да, счастье Люции, что сердце отца не скачет, не колотится с перебоями, не ликует, не рвется из груди. И пусть она считает его поступок гадким — он не обделил дочь любовью. Потому что любит он не мачеху Люции, а Люцию. И женился он только потому, что не было для него иной возможности вести дом и насыщать свое тело. Обвенчавшись с вдовой Адама Ребра, Сильвестр придал разумную и законную форму своим отношениям. Вот и все. И это знает, очень хорошо знает Люцийкина мачеха: служит добросовестно, покорно и благодарно. Привычка к такому служению насквозь пропитала ее, — да она и не старается меняться. В свои годы она уже вполне сложившийся человек, в котором мало что можно изменить. Кроме того, в доме Сильвестра ей отведено такое ограниченное и такое прохладное место сбоку хозяина, что она и не смогла бы измениться, даже если б захотела.

Как видно, судьба мягко обошлась с Люцией. Девочка ничего не потеряла — даже отца. Наоборот, он стал к ней еще добрее, ласковее. И все же Люция оставалась злой, непоколебимой, ничего не прощающей. Она негодовала на брата за то, что тот написал ей из Западного Города письмо, в котором принял сторону отца: Иожко предпочитал мачеху экономке. А Люцийка чувствовала: в крови брата нет ни капли от вина Волчиндола, он мыслит совсем как зеленомисские кочерыжки! Не любит Люцийка таких мальчишек, которые идут туда, куда их толкают. Ей нравятся те, что бунтуют, — яростные, необузданные.

Три дня собирался Сильвестр в Западный Город. Лошади были готовы, работник копался у воза с мукой и овощами. В Западном Городе голодно, и директор виноградарской школы написал Большому Сильвестру, чтоб помог интернату — за приличное вознаграждение — перебиться в самое тяжелое время. Большой Сильвестр рад был отблагодарить школу, которая воспитывала его сына и, как тот сам писал, делала это хорошо. Любит Сильвестр старшего сына, но далеко не так сумасшедше, как Люцию. Сын вытесан из другого, более спокойного материала. Сильвестр видит в сыне толкового продолжателя болебруховского корня на Оленьих Склонах. И если жив будет Сильвестр, когда-нибудь сможет он со спокойной совестью передать сыну власть над своими владениями: Иожко сядет на его место прочно, а главное — не будет разбрасываться, снедаемый внутренним беспокойством, как то делал и делает сам Сильвестр.

Чтоб засветло добраться до Западного Города, из дому надо выехать в полночь. И все то время, пока отец отдавал распоряжения, а мачеха жарила и пекла ему на дорогу и гостинцы для «студента», — Люцийка вела внутреннюю борьбу. От неотвязных мыслей ей даже стало жарко. Отец вдруг показался ей куда лучшим, чем казался месяц назад, неделю назад, вчера, только что. Каким-то более чистым… Даже мачеха, суетившаяся у плиты, внезапно затронула в ней какую-то человеческую струнку — сразу перестала раздражать. Вообще, с тех пор как заговорили о поездке в Западный Город, с Люцийкой сделалось что-то странное, удивительное. Душа ее смягчалась, оттаивала. Неизведанное тепло согрело ей сердце. Долгие недели после ссоры с отцом она только отвечала, если ее спрашивали, сама упрямо ни с кем не заговаривала и мучилась молча. Но сегодня вечером — она сама не знает, как это получилось, — порозовело ее продолговатое лицо, глаза зажглись мягким светом, губы просительно выговорили:

— Татенька, пожалуйста, возьмите меня с собой!

Большой Сильвестр даже вздрогнул, услышав